из своих немного поношенных костюмов. Эти костюмы были
великолепны, но слишком широки для меня. Один из графских гостей как-то
заметил, что платье на мне "точно с двоюродного братца", другой - грязный,
циничный господин и, как говорили, шулер, - громко расхохотался на это
замечание и нагло спросил меня:
- Вы, Федоров, вероятно, заказываете платье у одного портного с графом?
Никто из них не звал меня по имени-отчеству. Граф почти всегда забывал
представлять меня своим знакомым, из которых большинство были такими же
приживальщиками около него, как и я, но только они умели держать себя с
графом на равной ноге, почти фамильярно, а я всегда оставался робким и
подобострастным. Они ненавидели меня той острой, уродливой ненавистью,
которая только и может быть между людьми, соперничающими из-за милости
патрона.
Прислуга графа относилась ко мне со всей высокомерной, хамской наглостью,
составляющей особенность людей этой профессии. За столом меня обносили
кушаньем и винами. В их лакейских взглядах и словах я чувствовал презрение,
которое они ко мне чувствовали, - презрение работника к трутню. Я сам
убирал свою постель и чистил свое платье.
По вечерам иногда составлялся винт. Когда не хватало партнера, граф
предлагал карточку и мне. У меня никогда не было своих денег, но я садился,
страстно мечтая о выигрыше. Я играл с жадностью, с расчетом, с риском, и
даже доходило до того, что внутренне молил бога о помощи. Как обыкновенно
бывает в этих случаях, я проигрывал - всегда больше всех.
Когда игра кончалась и партнеры рассчитывались, я сидел с потупленными
глазами, красный от стыда и судорожно ломал мелок. Когда молчать долее
становилось невозможно, я, стараясь казаться небрежным, говорил:
- Граф... Пожалуйста... Будьте так добры... Я в настоящую минуту не при
деньгах... Примите на себя мой проигрыш... Я вам завтра возвращу...
Конечно, это обещание никого не обманывало. Все знали, что ни завтра, ни
послезавтра я своего долга не отдам.
Случалось, что вечером граф и его гости отправлялись в ресторан, а оттуда к
женщинам. Меня приглашали вскользь, мимоходом, таким тоном, который уже сам
по себе говорил об отказе. Я знал, что скажи я "нет", и меня с
удовольствием оставят в покое. Но, клянусь истинным богом, я никогда не мог
понять, какая сила заставляла меня раньше всех бежать в переднюю и суетливо
надевать пальто.
За ужином много острили и безобразничали. Я должен был громко и часто
смеяться, но смех доставлял мне столько же удовольствия, как ученой собаке.
Если же меня самого осеняла веселая мысль или удачный каламбур, я не
находил для них слушателей. Едва я раскрывал рот, как меня тотчас же
перебивали. Все отворачивались от меня, и я, начиная в десятый раз одну и
ту же фразу, тщетно перебегал глазами от одного собеседника к другому: ни
одни глаза не встречались с моими.
Всего ужаснее были для меня ночи. Я спал в проходной узкой комнате, скорее
похожей на коридор. Постелью мне служила старая кушетка с вылезшей наружу
мочалой, с горбом посредине и с продавленными пружинами. Две отсутствующие
передние ножки заменял мой же собственный чемодан.
О, как я ненавидел эту кушетку! Никогда ни к одному человеку я не питал
такой безумной злобы, как к этой старой рухляди, от которой отказался бы
любой старьевщик. По мере того как приближалась ночь, меня все более и
более охватывал невыносимый ужас перед длинной бессонной ночью, ожидавшей
меня. Наконец я ложился. Горб посередине кушетки впирался
великолепны, но слишком широки для меня. Один из графских гостей как-то
заметил, что платье на мне "точно с двоюродного братца", другой - грязный,
циничный господин и, как говорили, шулер, - громко расхохотался на это
замечание и нагло спросил меня:
- Вы, Федоров, вероятно, заказываете платье у одного портного с графом?
Никто из них не звал меня по имени-отчеству. Граф почти всегда забывал
представлять меня своим знакомым, из которых большинство были такими же
приживальщиками около него, как и я, но только они умели держать себя с
графом на равной ноге, почти фамильярно, а я всегда оставался робким и
подобострастным. Они ненавидели меня той острой, уродливой ненавистью,
которая только и может быть между людьми, соперничающими из-за милости
патрона.
Прислуга графа относилась ко мне со всей высокомерной, хамской наглостью,
составляющей особенность людей этой профессии. За столом меня обносили
кушаньем и винами. В их лакейских взглядах и словах я чувствовал презрение,
которое они ко мне чувствовали, - презрение работника к трутню. Я сам
убирал свою постель и чистил свое платье.
По вечерам иногда составлялся винт. Когда не хватало партнера, граф
предлагал карточку и мне. У меня никогда не было своих денег, но я садился,
страстно мечтая о выигрыше. Я играл с жадностью, с расчетом, с риском, и
даже доходило до того, что внутренне молил бога о помощи. Как обыкновенно
бывает в этих случаях, я проигрывал - всегда больше всех.
Когда игра кончалась и партнеры рассчитывались, я сидел с потупленными
глазами, красный от стыда и судорожно ломал мелок. Когда молчать долее
становилось невозможно, я, стараясь казаться небрежным, говорил:
- Граф... Пожалуйста... Будьте так добры... Я в настоящую минуту не при
деньгах... Примите на себя мой проигрыш... Я вам завтра возвращу...
Конечно, это обещание никого не обманывало. Все знали, что ни завтра, ни
послезавтра я своего долга не отдам.
Случалось, что вечером граф и его гости отправлялись в ресторан, а оттуда к
женщинам. Меня приглашали вскользь, мимоходом, таким тоном, который уже сам
по себе говорил об отказе. Я знал, что скажи я "нет", и меня с
удовольствием оставят в покое. Но, клянусь истинным богом, я никогда не мог
понять, какая сила заставляла меня раньше всех бежать в переднюю и суетливо
надевать пальто.
За ужином много острили и безобразничали. Я должен был громко и часто
смеяться, но смех доставлял мне столько же удовольствия, как ученой собаке.
Если же меня самого осеняла веселая мысль или удачный каламбур, я не
находил для них слушателей. Едва я раскрывал рот, как меня тотчас же
перебивали. Все отворачивались от меня, и я, начиная в десятый раз одну и
ту же фразу, тщетно перебегал глазами от одного собеседника к другому: ни
одни глаза не встречались с моими.
Всего ужаснее были для меня ночи. Я спал в проходной узкой комнате, скорее
похожей на коридор. Постелью мне служила старая кушетка с вылезшей наружу
мочалой, с горбом посредине и с продавленными пружинами. Две отсутствующие
передние ножки заменял мой же собственный чемодан.
О, как я ненавидел эту кушетку! Никогда ни к одному человеку я не питал
такой безумной злобы, как к этой старой рухляди, от которой отказался бы
любой старьевщик. По мере того как приближалась ночь, меня все более и
более охватывал невыносимый ужас перед длинной бессонной ночью, ожидавшей
меня. Наконец я ложился. Горб посередине кушетки впирался