еряясь и чувствуя себя точно связанным под сотнями уставленных
на него глаз, он неловко вышел на середину батальона, бледный, с дрожащею
нижнею челюстью. Когда Байгузину приказали раздеться, татарин не сразу
понял, и только когда ему повторили еще раз и показали знаками, что надо
сделать, он медленно, неумелыми движениями расстегнул шинель и мундир.
Доктор, избегая глядеть ему в глаза, с выражением брезгливого ужаса на
лице, выслушал сердце и пульс и пожал в недоумении плечами. Он не заметил
даже малейших следов обычного в этих случаях волнения. Очевидно было, что
или Байгузин не понимал того, что с ним хотят делать, или его темный мозг и
крепкие нервы не могли проникнуться ни стыдом, ни трусостью.
Доктор сказал несколько слов на ухо батальонному командиру и быстро, тем же
неловким шагом ушел за строй. Откуда-то выскочили человек пять солдат и
окружили Байгузина. Один из них, барабанщик, остался в стороне и, подняв
кверху правую руку с палкой, глядел выжидательно на батальонного командира.
Татарин стал снимать шинель, но делал это очень медленно, так что
выскочившие люди принуждены были помочь ему. Некоторое время он колебался,
не зная, что делать с этой шинелью, наконец постлал ее аккуратно на землю и
начал раздеваться. Тело у него было черное и до странного худое. У
Козловского мелькнула мысль, что татарину, должно быть, очень холодно, и от
этой мысли офицер задрожал еще сильнее.
Татарин стоял неподвижно. Хлопотавшие вокруг него солдаты стали ему
показывать, что надо ложиться. Он медленно, неловко опустился на колени,
касаясь руками земли, и лег на разостланную шинель. Один солдат, присев на
корточки, стал держать его голову, другой сел ему на ноги. Третий,
унтер-офицер, стал в стороне, чтобы считать удары, и только в это время
Козловский заметил, что на земле у ног остальных двух, которые стали по
бокам Байгузина, лежали связки красных гибких прутьев.
Батальонный командир кивнул головою, и барабанщик громко и часто забил
дробь. Два солдата, стоявшие по бокам Байгузина, нерешительно глядели друг
на друга; ни один из них не хотел нанести первый удар. Унтер-офицер подошел
к ним и что-то сказал... Тогда стоявший по правую сторону, стиснув зубы,
сделал ожесточенное лицо, взмахнул быстро розгами и так же быстро опустил
их, нагнувшись всем телом вперед. Козловский услышал отрывистый свист
прутьев, глухой удар и голос унтер-офицера, крикнувшего: "раз!" Татарин
слабо, точно удивленно, вскрикнул. Унтер-офицер скомандовал: "два!"
Стоявший слева солдат так же быстро взмахнул розгами и нагнулся. Татарин
опять закричал, на этот раз громче, и в голосе его отозвалось страдание
истязуемого молодого тела.
Козловский поглядел на стоявших рядом с ним солдат. Их однообразные серые
лица были так же неподвижны и безучастны, как всегда они бывают в строю. Ни
сожаления, ни любопытства, - никакой мысли нельзя было прочесть на этих
каменных лицах. Подпоручик все время дрожал от холода и волнения; всего
мучительнее было для него - не крики Байгузина, не сознание своего участия
в наказании, а именно то, что татарин и вины своей, как видно, не понял, и
за что его бьют - не знает толком; он пришел на службу, наслышавшись еще
дома про нее всяких ужасов, уже заранее готовый к строгости и
несправедливости. Первым его движением после сурового приема, оказанного
ему ротой, казармой и начальством, было - бежать к родным белебеевским
нивам. Его поймали и засадили в карцер. Потом он взял эти голенища. Из
каких поб
на него глаз, он неловко вышел на середину батальона, бледный, с дрожащею
нижнею челюстью. Когда Байгузину приказали раздеться, татарин не сразу
понял, и только когда ему повторили еще раз и показали знаками, что надо
сделать, он медленно, неумелыми движениями расстегнул шинель и мундир.
Доктор, избегая глядеть ему в глаза, с выражением брезгливого ужаса на
лице, выслушал сердце и пульс и пожал в недоумении плечами. Он не заметил
даже малейших следов обычного в этих случаях волнения. Очевидно было, что
или Байгузин не понимал того, что с ним хотят делать, или его темный мозг и
крепкие нервы не могли проникнуться ни стыдом, ни трусостью.
Доктор сказал несколько слов на ухо батальонному командиру и быстро, тем же
неловким шагом ушел за строй. Откуда-то выскочили человек пять солдат и
окружили Байгузина. Один из них, барабанщик, остался в стороне и, подняв
кверху правую руку с палкой, глядел выжидательно на батальонного командира.
Татарин стал снимать шинель, но делал это очень медленно, так что
выскочившие люди принуждены были помочь ему. Некоторое время он колебался,
не зная, что делать с этой шинелью, наконец постлал ее аккуратно на землю и
начал раздеваться. Тело у него было черное и до странного худое. У
Козловского мелькнула мысль, что татарину, должно быть, очень холодно, и от
этой мысли офицер задрожал еще сильнее.
Татарин стоял неподвижно. Хлопотавшие вокруг него солдаты стали ему
показывать, что надо ложиться. Он медленно, неловко опустился на колени,
касаясь руками земли, и лег на разостланную шинель. Один солдат, присев на
корточки, стал держать его голову, другой сел ему на ноги. Третий,
унтер-офицер, стал в стороне, чтобы считать удары, и только в это время
Козловский заметил, что на земле у ног остальных двух, которые стали по
бокам Байгузина, лежали связки красных гибких прутьев.
Батальонный командир кивнул головою, и барабанщик громко и часто забил
дробь. Два солдата, стоявшие по бокам Байгузина, нерешительно глядели друг
на друга; ни один из них не хотел нанести первый удар. Унтер-офицер подошел
к ним и что-то сказал... Тогда стоявший по правую сторону, стиснув зубы,
сделал ожесточенное лицо, взмахнул быстро розгами и так же быстро опустил
их, нагнувшись всем телом вперед. Козловский услышал отрывистый свист
прутьев, глухой удар и голос унтер-офицера, крикнувшего: "раз!" Татарин
слабо, точно удивленно, вскрикнул. Унтер-офицер скомандовал: "два!"
Стоявший слева солдат так же быстро взмахнул розгами и нагнулся. Татарин
опять закричал, на этот раз громче, и в голосе его отозвалось страдание
истязуемого молодого тела.
Козловский поглядел на стоявших рядом с ним солдат. Их однообразные серые
лица были так же неподвижны и безучастны, как всегда они бывают в строю. Ни
сожаления, ни любопытства, - никакой мысли нельзя было прочесть на этих
каменных лицах. Подпоручик все время дрожал от холода и волнения; всего
мучительнее было для него - не крики Байгузина, не сознание своего участия
в наказании, а именно то, что татарин и вины своей, как видно, не понял, и
за что его бьют - не знает толком; он пришел на службу, наслышавшись еще
дома про нее всяких ужасов, уже заранее готовый к строгости и
несправедливости. Первым его движением после сурового приема, оказанного
ему ротой, казармой и начальством, было - бежать к родным белебеевским
нивам. Его поймали и засадили в карцер. Потом он взял эти голенища. Из
каких поб