учно, и только одному богу да жене
Алмазова было известно, каких страшных трудов они стоили... Начать с того,
что самое поступление в академию казалось сначала невозможным. Два года
подряд Алмазов торжественно проваливался и только на третий упорным трудом
одолел все препятствия. Не будь жены, он, может быть, не найдя в себе
достаточно энергии, махнул бы на все рукою. Но Верочка не давала ему падать
духом и постоянно поддерживала в нем бодрость... Она приучилась встречать
каждую неудачу с ясным, почти веселым лицом. Она отказывала себе во всем
необходимом, чтобы создать для мужа хотя и дешевый, но все-таки необходимый
для занятого головной работой человека комфорт. Она бывала, по мере
необходимости, его переписчицей, чертежницей, чтицей, репетиторшей и
памятной книжкой.
Прошло минут пять тяжелого молчания, тоскливо нарушаемого хромым ходом
будильника, давно знакомым и надоевшим: раз, два, три-три: два чистых
удара, третий с хриплым перебоем. Алмазов сидел, не снимая пальто и шапки и
отворотившись в сторону... Вера стояла в двух шагах от него также молча, с
страданием на красивом, нервном лице. Наконец она заговорила первая, с той
осторожностью, с которой говорят только женщины у кровати близкого
труднобольного человека...
- Коля, ну как же твоя работа?.. Плохо?
Он передернул плечами и не отвечал.
- Коля, забраковали твой план? Ты скажи, все равно ведь вместе обсудим.
Алмазов быстро повернулся к жене и заговорил горячо и раздраженно, как
обыкновенно говорят, высказывая долго сдержанную обиду.
- Ну да, ну да, забраковали, если уж тебе так хочется знать. Неужели сама
не видишь? Все к черту пошло!.. Всю эту дрянь,- и он злобно ткнул ногой
портфель с чертежами, - всю эту дрянь хоть в печку выбрасывай теперь! Вот
тебе и академия! Через месяц опять в полк, да еще с позором, с треском. И
это из-за какого-то поганого пятна... О, черт!
- Какое пятно, Коля? Я ничего не понимаю. Она села на ручку кресла и обвила
рукой шею Алмазова. Он не сопротивлялся, но продолжал смотреть
в угол с обиженным выражением.
- Какое же пятно, Коля? - спросила она еще раз.
- Ах, ну, обыкновенное пятно, зеленой краской. Ты ведь знаешь, я вчера до
трех часов не ложился, нужно было окончить. План прекрасно вычерчен и
иллюминован. Это все говорят. Ну, засиделся я вчера, устал, руки начали
дрожать - и посадил пятно... Да еще густое такое пятно... жирное. Стал
подчищать и еще больше размазал. Думал я, думал, что теперь из него
сделать, да и решил кучу деревьев на том месте изобразить... Очень удачно
вышло, и разобрать нельзя, что пятно было. Приношу нынче профессору. "Так,
так, н-да. А откуда у вас здесь, поручик, кусты взялись?" Мне бы нужно было
так и рассказать, как все было. Ну, может быть, засмеялся бы только...
Впрочем, нет, не рассмеется, - аккуратный такой немец, педант. Я и говорю
ему: "Здесь действительно кусты растут". А он говорит: "Нет, я эту
местность знаю, как свои пять пальцев, и здесь кустов быть не может". Слово
за слово, у нас с ним завязался крупный разговор. А тут еще много наших
офицеров было. "Если вы так утверждаете, говорит, что на этой седловине
есть кусты, то извольте завтра же ехать туда со мной верхом... Я вам
докажу, что вы или небрежно работали, или счертили прямо с трехверстной
карты..."
- Но почему же он так уверенно говорит, что там нет кустов?
- Ах, господи, почему? Какие ты, ей-богу, детские вопросы задаешь. Да
потому, что он вот уже двадцать лет местность эту знает л
Алмазова было известно, каких страшных трудов они стоили... Начать с того,
что самое поступление в академию казалось сначала невозможным. Два года
подряд Алмазов торжественно проваливался и только на третий упорным трудом
одолел все препятствия. Не будь жены, он, может быть, не найдя в себе
достаточно энергии, махнул бы на все рукою. Но Верочка не давала ему падать
духом и постоянно поддерживала в нем бодрость... Она приучилась встречать
каждую неудачу с ясным, почти веселым лицом. Она отказывала себе во всем
необходимом, чтобы создать для мужа хотя и дешевый, но все-таки необходимый
для занятого головной работой человека комфорт. Она бывала, по мере
необходимости, его переписчицей, чертежницей, чтицей, репетиторшей и
памятной книжкой.
Прошло минут пять тяжелого молчания, тоскливо нарушаемого хромым ходом
будильника, давно знакомым и надоевшим: раз, два, три-три: два чистых
удара, третий с хриплым перебоем. Алмазов сидел, не снимая пальто и шапки и
отворотившись в сторону... Вера стояла в двух шагах от него также молча, с
страданием на красивом, нервном лице. Наконец она заговорила первая, с той
осторожностью, с которой говорят только женщины у кровати близкого
труднобольного человека...
- Коля, ну как же твоя работа?.. Плохо?
Он передернул плечами и не отвечал.
- Коля, забраковали твой план? Ты скажи, все равно ведь вместе обсудим.
Алмазов быстро повернулся к жене и заговорил горячо и раздраженно, как
обыкновенно говорят, высказывая долго сдержанную обиду.
- Ну да, ну да, забраковали, если уж тебе так хочется знать. Неужели сама
не видишь? Все к черту пошло!.. Всю эту дрянь,- и он злобно ткнул ногой
портфель с чертежами, - всю эту дрянь хоть в печку выбрасывай теперь! Вот
тебе и академия! Через месяц опять в полк, да еще с позором, с треском. И
это из-за какого-то поганого пятна... О, черт!
- Какое пятно, Коля? Я ничего не понимаю. Она села на ручку кресла и обвила
рукой шею Алмазова. Он не сопротивлялся, но продолжал смотреть
в угол с обиженным выражением.
- Какое же пятно, Коля? - спросила она еще раз.
- Ах, ну, обыкновенное пятно, зеленой краской. Ты ведь знаешь, я вчера до
трех часов не ложился, нужно было окончить. План прекрасно вычерчен и
иллюминован. Это все говорят. Ну, засиделся я вчера, устал, руки начали
дрожать - и посадил пятно... Да еще густое такое пятно... жирное. Стал
подчищать и еще больше размазал. Думал я, думал, что теперь из него
сделать, да и решил кучу деревьев на том месте изобразить... Очень удачно
вышло, и разобрать нельзя, что пятно было. Приношу нынче профессору. "Так,
так, н-да. А откуда у вас здесь, поручик, кусты взялись?" Мне бы нужно было
так и рассказать, как все было. Ну, может быть, засмеялся бы только...
Впрочем, нет, не рассмеется, - аккуратный такой немец, педант. Я и говорю
ему: "Здесь действительно кусты растут". А он говорит: "Нет, я эту
местность знаю, как свои пять пальцев, и здесь кустов быть не может". Слово
за слово, у нас с ним завязался крупный разговор. А тут еще много наших
офицеров было. "Если вы так утверждаете, говорит, что на этой седловине
есть кусты, то извольте завтра же ехать туда со мной верхом... Я вам
докажу, что вы или небрежно работали, или счертили прямо с трехверстной
карты..."
- Но почему же он так уверенно говорит, что там нет кустов?
- Ах, господи, почему? Какие ты, ей-богу, детские вопросы задаешь. Да
потому, что он вот уже двадцать лет местность эту знает л