енков; рукава
по-прежнему болтались по колено. Поля нахлобученной шапки опустились
спереди на кокарду, а сзади высоко поднялись, что придавало татарину еще
более жалкий вид. Странное производил впечатление этот маленький,
сгорбленный преступник, когда он остановился между двумя конвойными,
посреди четырехсот вооруженных людей.
С тех пор как подпоручик Козловский прочел в приказе о назначении над
Байгузиным телесного наказания, им овладели дикие и очень смешанные
впечатления. Ему ничего не удалось сделать для Байгузнна, потому что
начальство на другой же день заторопило его с дознанием. Правда, помня
данное татарину слово, он обратился к своему ротному командиру за советом,
но потерпел полную неудачу. Ротный командир сначала удивился, потом
расхохотался и, наконец, видя возрастающее волнение молодого офицера,
заговорил о чем-то постороннем и отвлек его внимание. Теперь Козловский
чувствовал себя не то что предателем, но ему казалось, будто он обманом
вытянул у Байгузина признание в воровстве. "Ведь это, пожалуй, еще хуже, -
думал он, - растрогать человека воспоминанием о доме, о матери, да потом
сразу и прихлопнуть". Сейчас, слушая рыжего офицера, он особенно сильно
ненавидел его неприятную, грязную бороду, его тяжелую, грубую фигуру,
замасленные косички его волос, торчавших сзади из-под шапки. Этот человек,
по-видимому, с удовольствием пришел на зрелище, виновником которого
Козловский считал все-таки себя.
Батальонный командир вышел на середину батальона и, повернувшись задом к
Байгузину, протяжно и резко закричал командные слова:
- Ша-ай! На кра-а...
Козловский вытащил до половины из ножен шашку, вздрогнул, точно от холода,
и потом уже все время не переставал дрожать мелкою нервною дрожью.
Батальонный скользнул глазами по строю и отрывисто крикнула:
- ...ул!..
Четырехугольник шевельнулся, отчетливо бряцнул два раза ружьями и замер.
- Адъютант, прочтите приговор полкового суда, - произнес батальонный своим
твердым, ясным голосом.
Адъютант вышел на середину. Он совсем не умел ездить верхом, но подражал
походке кавалерийских офицеров, раскачиваясь на ходу и наклоняясь вперед
корпусом при каждом шаге.
Он читал с неправильными ударениями, неразборчиво и растягивая без
надобности слова:
- Полковой суд N-ского пехотного полка в составе председателя,
подполковника N.. и членов такого-то и такого-то...
Байгузин по-прежнему, понурясь, стоял между двумя конвойными и лишь изредка
обводил безучастным взглядом ряды солдат. Видно было, что он ни слова не
слыхал из того, что читалось, да и вряд ли хорошо сознавал, за что его
собираются наказывать. Один раз только он шевельнулся, потянул носом и
утерся рукавом шинели.
Козловский также не вникал в смысл приговора и вдруг вздрогнул, услышав
свою фамилию. Это было в том месте, где говорилось о его дознании. Он сразу
испытал такое чувство, как будто бы все мгновенно повернули к нему головы и
тотчас же отвернулись. Его сердце испуганно забилось. Но это ему только
показалось, потому что, кроме него, фамилии никто не расслышал, и все
одинаково равнодушно слушали, как адъютант однообразно и быстро
отбарабанивал приговор. Адъютант кончил на том, что Байгузин
приговаривается к наказанию розгами в размере ста ударов.
Батальонный командир скомандовал: "к ноге!" - и сделал знак головою
доктору, который боязливо и вопросительно выглядывал из-за рядов. Доктор,
молодой и серьезный человек, первый раз в жизни присутствовал при
экзекуции. Т
по-прежнему болтались по колено. Поля нахлобученной шапки опустились
спереди на кокарду, а сзади высоко поднялись, что придавало татарину еще
более жалкий вид. Странное производил впечатление этот маленький,
сгорбленный преступник, когда он остановился между двумя конвойными,
посреди четырехсот вооруженных людей.
С тех пор как подпоручик Козловский прочел в приказе о назначении над
Байгузиным телесного наказания, им овладели дикие и очень смешанные
впечатления. Ему ничего не удалось сделать для Байгузнна, потому что
начальство на другой же день заторопило его с дознанием. Правда, помня
данное татарину слово, он обратился к своему ротному командиру за советом,
но потерпел полную неудачу. Ротный командир сначала удивился, потом
расхохотался и, наконец, видя возрастающее волнение молодого офицера,
заговорил о чем-то постороннем и отвлек его внимание. Теперь Козловский
чувствовал себя не то что предателем, но ему казалось, будто он обманом
вытянул у Байгузина признание в воровстве. "Ведь это, пожалуй, еще хуже, -
думал он, - растрогать человека воспоминанием о доме, о матери, да потом
сразу и прихлопнуть". Сейчас, слушая рыжего офицера, он особенно сильно
ненавидел его неприятную, грязную бороду, его тяжелую, грубую фигуру,
замасленные косички его волос, торчавших сзади из-под шапки. Этот человек,
по-видимому, с удовольствием пришел на зрелище, виновником которого
Козловский считал все-таки себя.
Батальонный командир вышел на середину батальона и, повернувшись задом к
Байгузину, протяжно и резко закричал командные слова:
- Ша-ай! На кра-а...
Козловский вытащил до половины из ножен шашку, вздрогнул, точно от холода,
и потом уже все время не переставал дрожать мелкою нервною дрожью.
Батальонный скользнул глазами по строю и отрывисто крикнула:
- ...ул!..
Четырехугольник шевельнулся, отчетливо бряцнул два раза ружьями и замер.
- Адъютант, прочтите приговор полкового суда, - произнес батальонный своим
твердым, ясным голосом.
Адъютант вышел на середину. Он совсем не умел ездить верхом, но подражал
походке кавалерийских офицеров, раскачиваясь на ходу и наклоняясь вперед
корпусом при каждом шаге.
Он читал с неправильными ударениями, неразборчиво и растягивая без
надобности слова:
- Полковой суд N-ского пехотного полка в составе председателя,
подполковника N.. и членов такого-то и такого-то...
Байгузин по-прежнему, понурясь, стоял между двумя конвойными и лишь изредка
обводил безучастным взглядом ряды солдат. Видно было, что он ни слова не
слыхал из того, что читалось, да и вряд ли хорошо сознавал, за что его
собираются наказывать. Один раз только он шевельнулся, потянул носом и
утерся рукавом шинели.
Козловский также не вникал в смысл приговора и вдруг вздрогнул, услышав
свою фамилию. Это было в том месте, где говорилось о его дознании. Он сразу
испытал такое чувство, как будто бы все мгновенно повернули к нему головы и
тотчас же отвернулись. Его сердце испуганно забилось. Но это ему только
показалось, потому что, кроме него, фамилии никто не расслышал, и все
одинаково равнодушно слушали, как адъютант однообразно и быстро
отбарабанивал приговор. Адъютант кончил на том, что Байгузин
приговаривается к наказанию розгами в размере ста ударов.
Батальонный командир скомандовал: "к ноге!" - и сделал знак головою
доктору, который боязливо и вопросительно выглядывал из-за рядов. Доктор,
молодой и серьезный человек, первый раз в жизни присутствовал при
экзекуции. Т