ть с ним в соглашение, учить его обманывать
начальство. И для какого черта только я про эту "инай" вспомнил! Ах ты
бедняга, бедняга! Я же тебе своим сочувствием беды наделал".
Козловский приказал татарину отправиться в казармы и прийти завтра ранним
утром. До этого времени он надеялся обдумать все дело и остановиться на
каком-нибудь мудром решении. Самым лучшим ему все-таки казалось обратиться
к кому-нибудь из особенно симпатичных начальников и объяснить все
подробности.
Поздно ночью, ложась в постель, он спросил у своего денщика, что, по его
мнению, сделают с Байгузиным.
- Беспременно его выдерут, ваше благородие, - ответил денщик убежденным
тоном. - Да как же его не драть, когда он у солдата последние голенища
тащит? Солдат - человек богу обреченный... Где же это видано, чтобы у
своего брата последние голенища воровать? Скаж-жите пожалуйста!..
Стояло ясное и слегка морозное осеннее утро. Трава, земля, крыши домов -
все было покрыто тонким белым налетом инея; деревья казались тщательно
напудренными.
Широкий казарменный двор, обнесенный со всех четырех сторон длинными
деревянными строениями, кишел, точно муравейник, серыми солдатскими
фигурами. Сначала казалось, что в этой муравьиной суете не было никакого
порядка, но опытный взгляд уже мог заметить, как в четырех концах двора
образовались четыре кучки и как постепенно каждая из них развертывалась в
длинный правильный строй. Последние запоздавшие люди торопливо бежали,
дожевывая на ходу кусок хлеба и застегивая ремень с сумками.
Через несколько минут роты одна за другой блеснули и звякнули ружьями и
одна за другой вышли к самому центру двора, где стали лицами внутрь, в виде
правильного четырехугольника, в середине которого осталась небольшая
площадь, шагов около сорока в квадрате.
Небольшая кучка офицеров стояла в стороне, вокруг батальонного командира.
Предметом разговора служил рядовой Байгузин, над которым должен был сегодня
приводиться в исполнение приговор полкового суда.
Разговором больше всех завладел громадный рыжий офицер в толстой шинели
солдатского сукна с бараньим воротником. Эта шинель имела свою историю и
была известна в полку под двумя названиями: постового тулупа и бабушкина
капота. Впрочем, никто так не называл этой шинели при самом владельце,
потому что все побаивались его длинного и грязного языка. Он говорил, как
всегда, грубо, с малорусским произношением, с широкими жестами, никогда не
подходившими к смыслу разговора, с тем нелепым строением фразы, которое
обличает бывшего семинариста.
- Вот у нас в бурсе так действительно драли. Хочешь не хочешь, бывало, а в
субботу снимай штаны! Так и говорили: "Правда твоя, миленький, правда, - а
ну-ка ложись..." Коли виноват - в наказание, а не виноват - в поощрение.
- Ну, этому сильно, должно быть, достанется, - вставил батальонный
командир, - солдаты воровства не прощают.
Рыжий офицер быстро повернулся в сторону батальонного с готовым
возражением, но раздумал и замолчал.
К батальонному командиру подбежал сбоку фельдфебель и вполголоса доложил:
- Ваше высокоблагородие, ведут этого самого татарчонка.
Все обернулись назад. Живой четырехугольник вдруг зашевелился без всякой
команды и затих. Офицеры поспешно пошли к ротам, застегивая на ходу
перчатки.
Среди наступившей тишины резко слышались тяжелые шаги трех человек.
Байгузин шел в середине между двумя конвойными. Он был все в той же
непомерной шинели, заплатанной на спине кусками разных отт
начальство. И для какого черта только я про эту "инай" вспомнил! Ах ты
бедняга, бедняга! Я же тебе своим сочувствием беды наделал".
Козловский приказал татарину отправиться в казармы и прийти завтра ранним
утром. До этого времени он надеялся обдумать все дело и остановиться на
каком-нибудь мудром решении. Самым лучшим ему все-таки казалось обратиться
к кому-нибудь из особенно симпатичных начальников и объяснить все
подробности.
Поздно ночью, ложась в постель, он спросил у своего денщика, что, по его
мнению, сделают с Байгузиным.
- Беспременно его выдерут, ваше благородие, - ответил денщик убежденным
тоном. - Да как же его не драть, когда он у солдата последние голенища
тащит? Солдат - человек богу обреченный... Где же это видано, чтобы у
своего брата последние голенища воровать? Скаж-жите пожалуйста!..
Стояло ясное и слегка морозное осеннее утро. Трава, земля, крыши домов -
все было покрыто тонким белым налетом инея; деревья казались тщательно
напудренными.
Широкий казарменный двор, обнесенный со всех четырех сторон длинными
деревянными строениями, кишел, точно муравейник, серыми солдатскими
фигурами. Сначала казалось, что в этой муравьиной суете не было никакого
порядка, но опытный взгляд уже мог заметить, как в четырех концах двора
образовались четыре кучки и как постепенно каждая из них развертывалась в
длинный правильный строй. Последние запоздавшие люди торопливо бежали,
дожевывая на ходу кусок хлеба и застегивая ремень с сумками.
Через несколько минут роты одна за другой блеснули и звякнули ружьями и
одна за другой вышли к самому центру двора, где стали лицами внутрь, в виде
правильного четырехугольника, в середине которого осталась небольшая
площадь, шагов около сорока в квадрате.
Небольшая кучка офицеров стояла в стороне, вокруг батальонного командира.
Предметом разговора служил рядовой Байгузин, над которым должен был сегодня
приводиться в исполнение приговор полкового суда.
Разговором больше всех завладел громадный рыжий офицер в толстой шинели
солдатского сукна с бараньим воротником. Эта шинель имела свою историю и
была известна в полку под двумя названиями: постового тулупа и бабушкина
капота. Впрочем, никто так не называл этой шинели при самом владельце,
потому что все побаивались его длинного и грязного языка. Он говорил, как
всегда, грубо, с малорусским произношением, с широкими жестами, никогда не
подходившими к смыслу разговора, с тем нелепым строением фразы, которое
обличает бывшего семинариста.
- Вот у нас в бурсе так действительно драли. Хочешь не хочешь, бывало, а в
субботу снимай штаны! Так и говорили: "Правда твоя, миленький, правда, - а
ну-ка ложись..." Коли виноват - в наказание, а не виноват - в поощрение.
- Ну, этому сильно, должно быть, достанется, - вставил батальонный
командир, - солдаты воровства не прощают.
Рыжий офицер быстро повернулся в сторону батальонного с готовым
возражением, но раздумал и замолчал.
К батальонному командиру подбежал сбоку фельдфебель и вполголоса доложил:
- Ваше высокоблагородие, ведут этого самого татарчонка.
Все обернулись назад. Живой четырехугольник вдруг зашевелился без всякой
команды и затих. Офицеры поспешно пошли к ротам, застегивая на ходу
перчатки.
Среди наступившей тишины резко слышались тяжелые шаги трех человек.
Байгузин шел в середине между двумя конвойными. Он был все в той же
непомерной шинели, заплатанной на спине кусками разных отт