, потому что он
заболел трахомой.
Наконец денщик впустил обоих татар. Они вошли робко, с преувеличенною
осторожностью ступая сапогами, с которых кусками валилась на пол осенняя
грязь, и остановились у самой двери. Козловский приказал им подойти ближе;
они сделали еще по три шага, высоко поднимая ноги.
- Фамилии! - обратился к ним офицер.
Кучербаев очень бойко отчеканил свою фамилию, в которую входили и "оглы", и
"гирей", и "мирза". Байгузин молчал и глядел в землю.
- Скажи ему по-татарски, чтобы он назвал свою фамилию, - приказал
Козловский переводчику.
Кучербаев поворотился к обвиняемому и что-то проговорил по-татарски
ободрительным тоном.
Байгузин поднял глаза, поглядел на переводчика тем немигающим и печальным
взглядом, каким смотрит на своего хозяина маленькая обезьянка, и проговорил
быстро, хриплым и равнодушным голосом:
- Мухамет Байгузин.
- Точно так, ваше благородие, Мухамет Байгузин, - доложил переводчик.
- Спроси его, взял он у Есипаки голенища?
Подпоручик опять убедился в своей неопытности и малодушии, потому что из
какого-то стыдливого и деликатного чувства не мог выговорить настоящее
слово "украл".
Кучербаев снова поворотился и заговорил, на этот раз вопросительно и как
будто бы с оттенком строгости. Байгузин поднял на него глаза и опять
промолчал. И на все вопросы он отвечал таким же печальным молчанием.
- Не хочет говорить, - объяснил переводчик.
Офицер встал, прошелся задумчиво взад и вперед по комнате и спросил:
- А по-русски он совсем ничего не понимает?
- Понимает, ваше благородие. Он даже говорить может. Эй! Харандаш^1,
кора'ли минга'^2, - обратился он опять к Байгузину и заговорил по-татарски
что-то длинное, на что Байгузин отвечал только своим обезьяньим взглядом.
- Никак нет, ваше благородие, не хочет.
Наступило молчание; подпоручик еще раз прошелся из угла в угол и вдруг
закричал со злостью на переводчика:
- Иди. Ты мне больше не нужен... Ступай, ступай!
Когда Кучербаев ушел, Козловский еще долго ходил из угла в угол вдоль своей
единственной комнаты. В трудные минуты жизни он всегда прибегал к этому
испытанному средству. И каждый раз, проходя мимо Байгузина, он сбоку, так,
чтобы это было незаметно, рассматривал его. Этот защитник отечества был худ
и мал, точно двенадцатилетний мальчик. Его детское лицо, коричневое,
скуластое и совсем безволосое, смешно и жалко выглядывало из непомерно
широкой серой шинели с рукавами по колени, в которой Байгузин болтался, как
горошина в стручке. Глаз его не было видно, потому что он их все время
держал опущенными.
- Отчего ты не хочешь отвечать? - спросил подпоручик, остановившись перед
солдатиком.
Татарин молчал, не поднимая глаз.
- Ну, чего же ты молчишь, братец? Вот про тебя говорят, что ты взял
голенища. Гак, может быть, это и не ты вовсе? А? Ну, говори же, взял ты или
нет? А?
Не дождавшись ответа, Козловский опять принялся ходить. Осенний вечер
быстро темнел, и все в комнате принимало скучный и серый оттенок. Углы
совсем потонули в темноте, и Козловский с трудом различал понурую,
неподвижную фигуру, мимо которой он каждый раз проходил. Подпоручик
понимал, что если бы он так продолжал ходить весь вечер и всю ночь, вплоть
до утра, то и понурая фигура продолжала бы так же неподвижно и молчаливо
стоять на своем месте. Эта мысль была ему особенно тяжела и неприятна.
Стенные часы с гирьками быстро и глухо пробили одиннадцать часов, потом
зашипели и, как будто бы в раздумье, пр
заболел трахомой.
Наконец денщик впустил обоих татар. Они вошли робко, с преувеличенною
осторожностью ступая сапогами, с которых кусками валилась на пол осенняя
грязь, и остановились у самой двери. Козловский приказал им подойти ближе;
они сделали еще по три шага, высоко поднимая ноги.
- Фамилии! - обратился к ним офицер.
Кучербаев очень бойко отчеканил свою фамилию, в которую входили и "оглы", и
"гирей", и "мирза". Байгузин молчал и глядел в землю.
- Скажи ему по-татарски, чтобы он назвал свою фамилию, - приказал
Козловский переводчику.
Кучербаев поворотился к обвиняемому и что-то проговорил по-татарски
ободрительным тоном.
Байгузин поднял глаза, поглядел на переводчика тем немигающим и печальным
взглядом, каким смотрит на своего хозяина маленькая обезьянка, и проговорил
быстро, хриплым и равнодушным голосом:
- Мухамет Байгузин.
- Точно так, ваше благородие, Мухамет Байгузин, - доложил переводчик.
- Спроси его, взял он у Есипаки голенища?
Подпоручик опять убедился в своей неопытности и малодушии, потому что из
какого-то стыдливого и деликатного чувства не мог выговорить настоящее
слово "украл".
Кучербаев снова поворотился и заговорил, на этот раз вопросительно и как
будто бы с оттенком строгости. Байгузин поднял на него глаза и опять
промолчал. И на все вопросы он отвечал таким же печальным молчанием.
- Не хочет говорить, - объяснил переводчик.
Офицер встал, прошелся задумчиво взад и вперед по комнате и спросил:
- А по-русски он совсем ничего не понимает?
- Понимает, ваше благородие. Он даже говорить может. Эй! Харандаш^1,
кора'ли минга'^2, - обратился он опять к Байгузину и заговорил по-татарски
что-то длинное, на что Байгузин отвечал только своим обезьяньим взглядом.
- Никак нет, ваше благородие, не хочет.
Наступило молчание; подпоручик еще раз прошелся из угла в угол и вдруг
закричал со злостью на переводчика:
- Иди. Ты мне больше не нужен... Ступай, ступай!
Когда Кучербаев ушел, Козловский еще долго ходил из угла в угол вдоль своей
единственной комнаты. В трудные минуты жизни он всегда прибегал к этому
испытанному средству. И каждый раз, проходя мимо Байгузина, он сбоку, так,
чтобы это было незаметно, рассматривал его. Этот защитник отечества был худ
и мал, точно двенадцатилетний мальчик. Его детское лицо, коричневое,
скуластое и совсем безволосое, смешно и жалко выглядывало из непомерно
широкой серой шинели с рукавами по колени, в которой Байгузин болтался, как
горошина в стручке. Глаз его не было видно, потому что он их все время
держал опущенными.
- Отчего ты не хочешь отвечать? - спросил подпоручик, остановившись перед
солдатиком.
Татарин молчал, не поднимая глаз.
- Ну, чего же ты молчишь, братец? Вот про тебя говорят, что ты взял
голенища. Гак, может быть, это и не ты вовсе? А? Ну, говори же, взял ты или
нет? А?
Не дождавшись ответа, Козловский опять принялся ходить. Осенний вечер
быстро темнел, и все в комнате принимало скучный и серый оттенок. Углы
совсем потонули в темноте, и Козловский с трудом различал понурую,
неподвижную фигуру, мимо которой он каждый раз проходил. Подпоручик
понимал, что если бы он так продолжал ходить весь вечер и всю ночь, вплоть
до утра, то и понурая фигура продолжала бы так же неподвижно и молчаливо
стоять на своем месте. Эта мысль была ему особенно тяжела и неприятна.
Стенные часы с гирьками быстро и глухо пробили одиннадцать часов, потом
зашипели и, как будто бы в раздумье, пр