оба жилистых шей и ожирелость дряблых подбородков.
Двое конных городовых, непристойно ругаясь, то и дело наезжали на них
опененными мордами своих лошадей, от чего девицы визжали, разбегались и
хватались за рукава прохожих. У решетки, ограждающей канал, толпилось
человек двадцать - там происходил обычный утренний скандал. Мертвецки
пьяный безусый офицерик буянил и делал вид, что хочет вытащить шашку, а
городовой о чем-то его упрашивал убедительным фальцетом, прилагая руку к
сердцу. Какая-то юркая, темная и нетрезвая личность в картузе с рваным
козырьком говорила слащаво и подобострастно: "Ваше благородие, плюньте на
их, не стоит вам внимать обращение. Лучше вы вдарьте мине в морду,
позвольте, я вам ручку поцелую, ваше благородие". А в задних рядах
сухопарый и суровый джентльмен, у которого из-под надвинутого на нос
котелка виднелись только толстые черные усы, гудел невнятным басом: "Чего
ему в зубы смотреть! В воду его, и крышка!"
- А в самом деле, майор Фукушима, - сказал актер. - Надо же достойно
заключить день нашего приятного знакомства. Поедемте к девочкам. Сашка,
куда?
- К Берте? - ответил вопросом Штральман.
Рыбников захихикал и с веселой суетливостью потер руки.
- К женщинам? А что ж, за компанию - говорит русская пословица - и жид
удавился. Куда люди, туда мы. Что, не правда? Ехать так ехать - сказал
попугай. Что? Ха-ха-ха!
С этими молодыми людьми его познакомил Щавинский, и они все вместе
ужинали в кафешантане, слушали румын и пили шампанское и ликеры. Одно
время им казалось смешным называть Рыбникова фамилиями разных японских
полководцев, тем более что добродушие штабс-капитана, по-видимому, не
имело границ. Эту грубую и фамильярную игру начал Щавинский. Правда, он
чувствовал по временам, что поступает по отношению к Рыбникову некрасиво,
даже, пожалуй, предательски. Но он успокаивал свою совесть тем, что ни
разу не высказал вслух своих подозрений, а его знакомым они вовсе не
приходили в голову.
В начале вечера он наблюдал за Рыбниковым. Штабс-капитан был шумнее и
болтливее всех: он ежеминутно чокался, вскакивал, садился, разливал вино
по скатерти, закуривал папиросу не тем концом. Однако Щавинский заметил,
что пил он очень мало.
Рыбникову опять пришлось ехать на извозчике вместе с фельетонистом.
Щавинский почти не был пьян - он вообще отличался большой выносливостью в
кутежах, но голова у него была легкая и шумная, точно в ней играла пена от
шампанского. Он поглядел на штабс-капитана сбоку. В неверном, полусонном
свете белой ночи лицо Рыбникова приняло темный, глиняный оттенок. Все
впадины на нем стали резкими и черными, морщинки на висках и складки около
носа и вокруг рта углубились. И сам штабс-капитан сидел сгорбившись,
опустившись, запрятав руки в рукава шинели, тяжело дыша раскрытым ртом.
Все это вместе придавало ему измученный, страдальческий вид. Щавинский
даже слышал носом его дыхание и подумал, что именно такое несвежее, кислое
дыхание бывает у игроков после нескольких ночей азарта, у людей,
истомленных бессонницей или напряженной мозговой работой. Волна
добродушного умиления и жалости прилила к сердцу Щавинского. Штабс-капитан
вдруг показался ему маленьким, загнанным, трогательно жалким. Он обнял
Рыбникова, привлек к себе и сказал ласково:
- Ну, ладно, капитан. Я сдаюсь. Ничего не могу с ва
Двое конных городовых, непристойно ругаясь, то и дело наезжали на них
опененными мордами своих лошадей, от чего девицы визжали, разбегались и
хватались за рукава прохожих. У решетки, ограждающей канал, толпилось
человек двадцать - там происходил обычный утренний скандал. Мертвецки
пьяный безусый офицерик буянил и делал вид, что хочет вытащить шашку, а
городовой о чем-то его упрашивал убедительным фальцетом, прилагая руку к
сердцу. Какая-то юркая, темная и нетрезвая личность в картузе с рваным
козырьком говорила слащаво и подобострастно: "Ваше благородие, плюньте на
их, не стоит вам внимать обращение. Лучше вы вдарьте мине в морду,
позвольте, я вам ручку поцелую, ваше благородие". А в задних рядах
сухопарый и суровый джентльмен, у которого из-под надвинутого на нос
котелка виднелись только толстые черные усы, гудел невнятным басом: "Чего
ему в зубы смотреть! В воду его, и крышка!"
- А в самом деле, майор Фукушима, - сказал актер. - Надо же достойно
заключить день нашего приятного знакомства. Поедемте к девочкам. Сашка,
куда?
- К Берте? - ответил вопросом Штральман.
Рыбников захихикал и с веселой суетливостью потер руки.
- К женщинам? А что ж, за компанию - говорит русская пословица - и жид
удавился. Куда люди, туда мы. Что, не правда? Ехать так ехать - сказал
попугай. Что? Ха-ха-ха!
С этими молодыми людьми его познакомил Щавинский, и они все вместе
ужинали в кафешантане, слушали румын и пили шампанское и ликеры. Одно
время им казалось смешным называть Рыбникова фамилиями разных японских
полководцев, тем более что добродушие штабс-капитана, по-видимому, не
имело границ. Эту грубую и фамильярную игру начал Щавинский. Правда, он
чувствовал по временам, что поступает по отношению к Рыбникову некрасиво,
даже, пожалуй, предательски. Но он успокаивал свою совесть тем, что ни
разу не высказал вслух своих подозрений, а его знакомым они вовсе не
приходили в голову.
В начале вечера он наблюдал за Рыбниковым. Штабс-капитан был шумнее и
болтливее всех: он ежеминутно чокался, вскакивал, садился, разливал вино
по скатерти, закуривал папиросу не тем концом. Однако Щавинский заметил,
что пил он очень мало.
Рыбникову опять пришлось ехать на извозчике вместе с фельетонистом.
Щавинский почти не был пьян - он вообще отличался большой выносливостью в
кутежах, но голова у него была легкая и шумная, точно в ней играла пена от
шампанского. Он поглядел на штабс-капитана сбоку. В неверном, полусонном
свете белой ночи лицо Рыбникова приняло темный, глиняный оттенок. Все
впадины на нем стали резкими и черными, морщинки на висках и складки около
носа и вокруг рта углубились. И сам штабс-капитан сидел сгорбившись,
опустившись, запрятав руки в рукава шинели, тяжело дыша раскрытым ртом.
Все это вместе придавало ему измученный, страдальческий вид. Щавинский
даже слышал носом его дыхание и подумал, что именно такое несвежее, кислое
дыхание бывает у игроков после нескольких ночей азарта, у людей,
истомленных бессонницей или напряженной мозговой работой. Волна
добродушного умиления и жалости прилила к сердцу Щавинского. Штабс-капитан
вдруг показался ему маленьким, загнанным, трогательно жалким. Он обнял
Рыбникова, привлек к себе и сказал ласково:
- Ну, ладно, капитан. Я сдаюсь. Ничего не могу с ва