ов небрежно, - наш русский
солдатик ничем не хуже. Но, конечно, есть разница. Они дерутся за свою
жизнь, за славу, за самостоятельность, а мы почему ввязались? Никто не
знает! Черт знает почему! Не было печали - черти накачали, как говорится
по-русски. Что? Не верно? Ха-ха-ха.
На бегах Щавинского несколько отвлекла игра, и он не мог все время
следить за штабс-капитаном. Но в антрактах между заездами он видел его
изредка то на одной, то на другой трибуне, вверху, внизу, в буфете и около
касс. В этот день слово Цусима было у всех на языке - у игроков, у
наездников, у букмекеров, даже у всех таинственных рваных личностей,
обыкновенно неизбежных на бегах. Это слово произносили и в насмешку над
выдохшейся лошадью, и в досаде на проигрыш, и с равнодушным смехом, и с
горечью. Кое-где говорили страстно. И Щавинский видел издали, как
штабс-капитан с его доверчивой, развязной и пьяноватой манерой заводил с
кем-то споры, жал кому-то руки, хлопал кого-то по плечам. Его маленькая
прихрамывающая фигура мелькала повсюду.
С бегов поехали в ресторан, а оттуда на квартиру к Щавинскому.
Фельетонист немного стыдился своей роли добровольного сыщика, но
чувствовал, что не в силах отстать от нее, хотя у него уже начиналась
усталость и головная боль от этой тайной, напряженной борьбы с чужой
душою. Убедившись, что лесть ему не помогала, он теперь пробовал довести
штабс-капитана до откровенности, дразня и возбуждая его патриотические
чувства.
- Да, но все-таки жаль мне бедных макаков! - говорил он с ироническим
сожалением. - Что там ни рассказывай, а Япония в этой войне истощила весь
свой национальный гений. Она, по-моему, похожа на худенького, тщедушного
человека, который в экстазе и опьянении или от хвастовства взял и поднял
спиною двадцать пудов, надорвал себе живот и вот уже начинает умирать
медленной смертью. Россия, видите, это совсем особая страна - это колосс.
Для нее маньчжурские поражения все равно что кровесосные банки для
полнокровного человека. Вот увидите, как она поправится и зацветет после
войны. А Япония захиреет и умрет. Она надорвалась. Пусть мне не говорят,
что там культура, общая грамотность, европейская техника. Все-таки в конце
концов японец - азиат, получеловек, полуобезьяна. Он и по типу
приближается к обезьяне так же, как бушмен, туарег и ботокуд. Стоит
обратить внимание на камперов угол его лица. Одним словом - макаки. И нас
победила вовсе не ваша культура или политическая молодость, а просто
какая-то сумасшедшая вспышка, эпилептический припадок. Вы знаете, что
такое raptus, припадок бешенства? Слабая женщина разрывает цепи и
разбрасывает здоровенных мужчин, как щепки. На другой день она не в силах
поднять руку. Так и Япония. Поверьте, после ее героического припадка
наступит бессилие, маразм. Но, конечно, раньше она пройдет через полосу
национального хвастовства, оскорбительной военщины и безумного шовинизма.
- Вер-р-но! - кричал на это штабс-капитан Рыбников в дурацком восторге.
- Что верно, то верно. Вашу руку, мусье писатель. Сразу видно умного
человека.
Он хрипло хохотал, отплевывался, хлопал Щавинского по коленам, тряс его
за руку. И Щавинскому вдруг стало стыдно за себя и за свои тайные приемы
проницательного сердцеведа.
"А что, если я ошибаюсь и этот Рыбников - самый что ни на есть истый
солдатик ничем не хуже. Но, конечно, есть разница. Они дерутся за свою
жизнь, за славу, за самостоятельность, а мы почему ввязались? Никто не
знает! Черт знает почему! Не было печали - черти накачали, как говорится
по-русски. Что? Не верно? Ха-ха-ха.
На бегах Щавинского несколько отвлекла игра, и он не мог все время
следить за штабс-капитаном. Но в антрактах между заездами он видел его
изредка то на одной, то на другой трибуне, вверху, внизу, в буфете и около
касс. В этот день слово Цусима было у всех на языке - у игроков, у
наездников, у букмекеров, даже у всех таинственных рваных личностей,
обыкновенно неизбежных на бегах. Это слово произносили и в насмешку над
выдохшейся лошадью, и в досаде на проигрыш, и с равнодушным смехом, и с
горечью. Кое-где говорили страстно. И Щавинский видел издали, как
штабс-капитан с его доверчивой, развязной и пьяноватой манерой заводил с
кем-то споры, жал кому-то руки, хлопал кого-то по плечам. Его маленькая
прихрамывающая фигура мелькала повсюду.
С бегов поехали в ресторан, а оттуда на квартиру к Щавинскому.
Фельетонист немного стыдился своей роли добровольного сыщика, но
чувствовал, что не в силах отстать от нее, хотя у него уже начиналась
усталость и головная боль от этой тайной, напряженной борьбы с чужой
душою. Убедившись, что лесть ему не помогала, он теперь пробовал довести
штабс-капитана до откровенности, дразня и возбуждая его патриотические
чувства.
- Да, но все-таки жаль мне бедных макаков! - говорил он с ироническим
сожалением. - Что там ни рассказывай, а Япония в этой войне истощила весь
свой национальный гений. Она, по-моему, похожа на худенького, тщедушного
человека, который в экстазе и опьянении или от хвастовства взял и поднял
спиною двадцать пудов, надорвал себе живот и вот уже начинает умирать
медленной смертью. Россия, видите, это совсем особая страна - это колосс.
Для нее маньчжурские поражения все равно что кровесосные банки для
полнокровного человека. Вот увидите, как она поправится и зацветет после
войны. А Япония захиреет и умрет. Она надорвалась. Пусть мне не говорят,
что там культура, общая грамотность, европейская техника. Все-таки в конце
концов японец - азиат, получеловек, полуобезьяна. Он и по типу
приближается к обезьяне так же, как бушмен, туарег и ботокуд. Стоит
обратить внимание на камперов угол его лица. Одним словом - макаки. И нас
победила вовсе не ваша культура или политическая молодость, а просто
какая-то сумасшедшая вспышка, эпилептический припадок. Вы знаете, что
такое raptus, припадок бешенства? Слабая женщина разрывает цепи и
разбрасывает здоровенных мужчин, как щепки. На другой день она не в силах
поднять руку. Так и Япония. Поверьте, после ее героического припадка
наступит бессилие, маразм. Но, конечно, раньше она пройдет через полосу
национального хвастовства, оскорбительной военщины и безумного шовинизма.
- Вер-р-но! - кричал на это штабс-капитан Рыбников в дурацком восторге.
- Что верно, то верно. Вашу руку, мусье писатель. Сразу видно умного
человека.
Он хрипло хохотал, отплевывался, хлопал Щавинского по коленам, тряс его
за руку. И Щавинскому вдруг стало стыдно за себя и за свои тайные приемы
проницательного сердцеведа.
"А что, если я ошибаюсь и этот Рыбников - самый что ни на есть истый