здоровье наших милых дам.
- Лирский, спой что-нибудь, - попросил Щавинский.
Актер охотно сел за пианино и запел цыганский романс. Он, собственно,
не пел его, а скорее рассказывал, не выпуская изо рта сигары, глядя в
потолок, манерно раскачиваясь. Женщины вторили ему громко и фальшиво,
стараясь одна поспеть раньше другой в словах. Потом Сашка Штральман
прекрасно имитировал фонограф, изображал в лицах итальянскую оперу и
подражал животным. Карюков танцевал фанданго и все спрашивал новые
бутылки.
Он первый исчез из комнаты с рыжей молчаливой полькой, за ним
последовали Штральман и актер. Остались только Щавинский, у которого на
коленях сидела смуглая белозубая венгерка, и Рыбников рядом с белокурой
полной женщиной в синей атласной кофте, вырезанной четырехугольником до
половины груди.
- Что ж, капитан, простимся на минутку, - сказал Щавинский, поднимаясь
и потягиваясь. - Поздно. Вернее, надо бы сказать, рано. Приезжайте ко мне
в час завтракать, капитан. Мамаша, вы вино запишите на Карюкова. Если он
любит святое искусство, то пусть и платит за честь ужинать с его
служителями. Мои комплименты.
Белокурая женщина обняла капитана голой рукой за шею и сказала просто:
- Пойдем и мы, дуся. Правда, поздно.
5
У нее была маленькая, веселая комнатка с голубыми обоями,
бледно-голубым висячим фонарем; на туалетном столе круглое зеркало в
голубой кисейной раме, на одной стене олеографии, на другой стене ковер, и
вдоль его широкая металлическая кровать.
Женщина разделась и с чувством облегчения и удовольствия погладила себя
по бокам, где сорочка от корсета залегла складками. Потом она прикрутила
фитиль в лампе и, севши на кровать, стала спокойно расшнуровывать ботинки.
Рыбников сидел у стола, расставив локти и опустив на них голову. Он, не
отрываясь, глядел на ее большие, но красивые ноги с полными икрами,
которые ловко обтягивали черные ажурные чулки.
- Что же вы, офицер, не раздеваетесь? - спросила женщина. - Скажите,
дуся, отчего они вас зовут японским генералом?
Рыбников засмеялся, не отводя взгляда от ее ног.
- Это так - глупости. Просто они шутят. Знаешь стихи: смеяться, право,
не грешно над тем, что кажется смешно...
- Дуся, вы меня угостите еще шампанским? Ну, если вы такой скупой, то я
спрошу хоть апельсинов. Вы на время или на ночь?
- На ночь. Иди ко мне.
Она легла с ним рядом, торопливо бросила через себя на пол папиросу и
забарахталась под одеялом.
- Ты у стенки любишь? - спросила она. - Хорошо, лежи, лежи. У, какие у
тебя ноги холодные! Ты знаешь, я обожаю военных. Как тебя зовут?
- Меня? - он откашлялся и ответил неверным тоном: - Я - штабс-капитан
Рыбников. Василий Александрович Рыбников.
- А, Вася! У меня есть один знакомый лицеистик Вася - прелесть, какой
хорошенький!
Она запела, ежась под одеялом, смеясь и жмурясь:
Вася, Вася, Васенька,
Говоришь ты басенки.
- А знаешь, ей-богу, ты похож на япончика. И знаешь, на кого? На
микаду. У нас есть портрет. Жаль, теперь поздно, а то я бы тебе показала.
Ну, вот прямо как две капли воды.
- Что ж, очень приятно, - сказал Рыбников и тихо обнял ее гладкое и
круглое плечо.
- А может, ты и правда японец? Они говорят, что ты был на войне, - это
правда? Ой, милочка, я боюсь щекотки. А что, страшно на войне?
- Страшно... Нет, не особенно. Остав
- Лирский, спой что-нибудь, - попросил Щавинский.
Актер охотно сел за пианино и запел цыганский романс. Он, собственно,
не пел его, а скорее рассказывал, не выпуская изо рта сигары, глядя в
потолок, манерно раскачиваясь. Женщины вторили ему громко и фальшиво,
стараясь одна поспеть раньше другой в словах. Потом Сашка Штральман
прекрасно имитировал фонограф, изображал в лицах итальянскую оперу и
подражал животным. Карюков танцевал фанданго и все спрашивал новые
бутылки.
Он первый исчез из комнаты с рыжей молчаливой полькой, за ним
последовали Штральман и актер. Остались только Щавинский, у которого на
коленях сидела смуглая белозубая венгерка, и Рыбников рядом с белокурой
полной женщиной в синей атласной кофте, вырезанной четырехугольником до
половины груди.
- Что ж, капитан, простимся на минутку, - сказал Щавинский, поднимаясь
и потягиваясь. - Поздно. Вернее, надо бы сказать, рано. Приезжайте ко мне
в час завтракать, капитан. Мамаша, вы вино запишите на Карюкова. Если он
любит святое искусство, то пусть и платит за честь ужинать с его
служителями. Мои комплименты.
Белокурая женщина обняла капитана голой рукой за шею и сказала просто:
- Пойдем и мы, дуся. Правда, поздно.
5
У нее была маленькая, веселая комнатка с голубыми обоями,
бледно-голубым висячим фонарем; на туалетном столе круглое зеркало в
голубой кисейной раме, на одной стене олеографии, на другой стене ковер, и
вдоль его широкая металлическая кровать.
Женщина разделась и с чувством облегчения и удовольствия погладила себя
по бокам, где сорочка от корсета залегла складками. Потом она прикрутила
фитиль в лампе и, севши на кровать, стала спокойно расшнуровывать ботинки.
Рыбников сидел у стола, расставив локти и опустив на них голову. Он, не
отрываясь, глядел на ее большие, но красивые ноги с полными икрами,
которые ловко обтягивали черные ажурные чулки.
- Что же вы, офицер, не раздеваетесь? - спросила женщина. - Скажите,
дуся, отчего они вас зовут японским генералом?
Рыбников засмеялся, не отводя взгляда от ее ног.
- Это так - глупости. Просто они шутят. Знаешь стихи: смеяться, право,
не грешно над тем, что кажется смешно...
- Дуся, вы меня угостите еще шампанским? Ну, если вы такой скупой, то я
спрошу хоть апельсинов. Вы на время или на ночь?
- На ночь. Иди ко мне.
Она легла с ним рядом, торопливо бросила через себя на пол папиросу и
забарахталась под одеялом.
- Ты у стенки любишь? - спросила она. - Хорошо, лежи, лежи. У, какие у
тебя ноги холодные! Ты знаешь, я обожаю военных. Как тебя зовут?
- Меня? - он откашлялся и ответил неверным тоном: - Я - штабс-капитан
Рыбников. Василий Александрович Рыбников.
- А, Вася! У меня есть один знакомый лицеистик Вася - прелесть, какой
хорошенький!
Она запела, ежась под одеялом, смеясь и жмурясь:
Вася, Вася, Васенька,
Говоришь ты басенки.
- А знаешь, ей-богу, ты похож на япончика. И знаешь, на кого? На
микаду. У нас есть портрет. Жаль, теперь поздно, а то я бы тебе показала.
Ну, вот прямо как две капли воды.
- Что ж, очень приятно, - сказал Рыбников и тихо обнял ее гладкое и
круглое плечо.
- А может, ты и правда японец? Они говорят, что ты был на войне, - это
правда? Ой, милочка, я боюсь щекотки. А что, страшно на войне?
- Страшно... Нет, не особенно. Остав