ми поделать и
извиняюсь, если доставил вам несколько неприятных минут. Вашу руку.
Он отстегнул от своей визитки бутоньерку с розой, которую ему навязала
в саду продавщица цветов, и вдел ее в петлицу капитанского пальто.
- Это в знак мира, капитан. Не будем больше изводить друг друга.
Извозчик остановился у каменного двухэтажного особняка с приличным
подъездом, с окнами, закрытыми сплошь ставнями. Остальные приехали раньше
и уже их дожидались. Их пустили не сразу. Сначала в тяжелой двери
открылось изнутри четырехугольное отверстие, величиной с ладонь, и в нем
на несколько секунд показался чей-то холодный и внимательный серый глаз.
Потом двери раскрылись.
Это учреждение было нечто среднее между дорогим публичным домом и
роскошным клубом - с шикарным входом, с чучелом медведя в передней, с
коврами, шелковыми занавесками и люстрами, с лакеями во фраках и
перчатках. Сюда ездили мужчины заканчивать ночь после закрытия ресторанов.
Здесь же играли в карты, держались дорогие вина и всегда был большой запас
красивых, свежих женщин, которые часто менялись.
Пришлось подниматься во второй этаж. Там наверху была устроена широкая
площадка с растениями в кадках и с диванчиком, отделенная от лестницы
перилами. Щавинский поднимался под руку с Рыбниковым. Хоть он и дал себе
внутренне слово - не дразнить его больше, но тут не мог сдержаться и
сказал:
- Взойдемте на эшафот, капитан!
- Я не боюсь, - сказал тот лениво. - Я и так хожу каждый день на
смерть.
Рыбников слабо махнул рукой и принужденно улыбнулся. Лицо его вдруг
сделалось от этой улыбки усталым, каким-то серым и старческим.
Щавинский посмотрел на него молча, с удивлением. Ему стало стыдно своей
назойливости. Но Рыбников тотчас же вывернулся:
- Ну да, на смерть. Солдат всегда должен быть готов к этому. Что
поделаешь? Смерть - это маленькое неудобство в нашей профессии.
В этом доме Щавинский и меценат Карюков были свои люди и почетные
завсегдатаи. Их встречали с веселыми улыбками и глубокими поклонами.
Им отвели большой, теплый кабинет, красный с золотом, с толстым
светло-зеленым ковром на полу, с канделябрами в углах и на столе. Подали
шампанское, фрукты и конфеты. Пришли женщины - сначала три, потом еще две,
- потом все время одни из них приходили, другие уходили, и все до одной
они были хорошенькие, сильно напудренные, с обнаженными белыми руками,
шеями и грудью, одетые в блестящие, яркие, дорогие платья, некоторые в
юбках по колено, одна в коричневой форме гимназистки, одна в тесных
рейтузах и жокейской шапочке. Пришла также пожилая полная дама в черном,
что-то вроде хозяйки или домоправительницы - очень приличная на вид, с
лицом лимонно-желтым и дряблым, которая все время смеялась по-старчески
приятно, ежеминутно кашляла и курила не переставая. Она обращалась с
Щавинским, с актером и меценатом с милым, непринужденным кокетством дамы,
годящейся им в матери, хлопала их по рукам платком, а Штральмана -
очевидно, любимца - называла Сашкой.
- Ну-с, генерал Куроки, выпьем за блестящие успехи славной маньчжурской
армии. А то вы сидите и киснете, - сказал Карюков.
Щавинский перебил его, зевнув:
- Будет вам, господа. Кажется, уж должно бы надоесть. Вы
злоупотребляете добродушием капитана.
- Нет, я не сержусь, - возразил Рыбников, - выпьемте, господа, за
извиняюсь, если доставил вам несколько неприятных минут. Вашу руку.
Он отстегнул от своей визитки бутоньерку с розой, которую ему навязала
в саду продавщица цветов, и вдел ее в петлицу капитанского пальто.
- Это в знак мира, капитан. Не будем больше изводить друг друга.
Извозчик остановился у каменного двухэтажного особняка с приличным
подъездом, с окнами, закрытыми сплошь ставнями. Остальные приехали раньше
и уже их дожидались. Их пустили не сразу. Сначала в тяжелой двери
открылось изнутри четырехугольное отверстие, величиной с ладонь, и в нем
на несколько секунд показался чей-то холодный и внимательный серый глаз.
Потом двери раскрылись.
Это учреждение было нечто среднее между дорогим публичным домом и
роскошным клубом - с шикарным входом, с чучелом медведя в передней, с
коврами, шелковыми занавесками и люстрами, с лакеями во фраках и
перчатках. Сюда ездили мужчины заканчивать ночь после закрытия ресторанов.
Здесь же играли в карты, держались дорогие вина и всегда был большой запас
красивых, свежих женщин, которые часто менялись.
Пришлось подниматься во второй этаж. Там наверху была устроена широкая
площадка с растениями в кадках и с диванчиком, отделенная от лестницы
перилами. Щавинский поднимался под руку с Рыбниковым. Хоть он и дал себе
внутренне слово - не дразнить его больше, но тут не мог сдержаться и
сказал:
- Взойдемте на эшафот, капитан!
- Я не боюсь, - сказал тот лениво. - Я и так хожу каждый день на
смерть.
Рыбников слабо махнул рукой и принужденно улыбнулся. Лицо его вдруг
сделалось от этой улыбки усталым, каким-то серым и старческим.
Щавинский посмотрел на него молча, с удивлением. Ему стало стыдно своей
назойливости. Но Рыбников тотчас же вывернулся:
- Ну да, на смерть. Солдат всегда должен быть готов к этому. Что
поделаешь? Смерть - это маленькое неудобство в нашей профессии.
В этом доме Щавинский и меценат Карюков были свои люди и почетные
завсегдатаи. Их встречали с веселыми улыбками и глубокими поклонами.
Им отвели большой, теплый кабинет, красный с золотом, с толстым
светло-зеленым ковром на полу, с канделябрами в углах и на столе. Подали
шампанское, фрукты и конфеты. Пришли женщины - сначала три, потом еще две,
- потом все время одни из них приходили, другие уходили, и все до одной
они были хорошенькие, сильно напудренные, с обнаженными белыми руками,
шеями и грудью, одетые в блестящие, яркие, дорогие платья, некоторые в
юбках по колено, одна в коричневой форме гимназистки, одна в тесных
рейтузах и жокейской шапочке. Пришла также пожилая полная дама в черном,
что-то вроде хозяйки или домоправительницы - очень приличная на вид, с
лицом лимонно-желтым и дряблым, которая все время смеялась по-старчески
приятно, ежеминутно кашляла и курила не переставая. Она обращалась с
Щавинским, с актером и меценатом с милым, непринужденным кокетством дамы,
годящейся им в матери, хлопала их по рукам платком, а Штральмана -
очевидно, любимца - называла Сашкой.
- Ну-с, генерал Куроки, выпьем за блестящие успехи славной маньчжурской
армии. А то вы сидите и киснете, - сказал Карюков.
Щавинский перебил его, зевнув:
- Будет вам, господа. Кажется, уж должно бы надоесть. Вы
злоупотребляете добродушием капитана.
- Нет, я не сержусь, - возразил Рыбников, - выпьемте, господа, за