им это, - сказал он устало. - Как
твое имя?
- Клотильда. Нет, я тебе скажу по секрету, что меня зовут Настей. Это
только мне здесь дали имя Клотильда. Потому что мое имя такое
некрасивое... Настя, Настасья, точно кухарка.
- Настя? - переспросил он задумчиво и осторожно поцеловал ее в грудь. -
Нет, это хорошо. На-стя, - повторил он медленно.
- Ну вот, что хорошего? Вот хорошие имена, например, Мальвина, Ванда,
Женя, а то вот еще Ирма... Ух, дуся! - Она прижалась к нему. - А вы
симпатичный... Такой брюнет. Я люблю брюнетов. Вы, наверно, женаты?
- Нет, не женат.
- Ну вот, рассказывайте. Все здесь прикидываются холостыми. Наверное,
шесть человек детей имеете?
Оттого что окно было заперто ставнями, а лампа едва горела, в комнате
было темно. Ее лицо, лежавшее совсем близко от его головы, причудливо и
изменчиво выделялось на смутной белизне подушки. Оно уже стало не похоже
на прежнее лицо, простое и красивое, круглое русское сероглазое лицо, -
теперь оно сделалось точно худее и, ежеминутно и странно меняя выражение,
казалось нежным, милым, загадочным и напоминало Рыбникову чье-то
бесконечно знакомое, давно любимое, обаятельное, прекрасное лицо.
- Как ты хороша! - шептал он. - Я люблю тебя... я тебя люблю...
Он произнес вдруг какое-то непонятное слово, совершенно чуждое слуху
женщины.
- Что ты сказал? - спросила она с удивлением.
- Нет, ничего... ничего. Это - так. Милая! Женщина! Ты - женщина... Я
люблю тебя...
Он целовал ей руки, шею, волосы, дрожа от нетерпения, сдерживать
которое ему доставляло чудесное наслаждение. Им овладела бурная и нежная
страсть к этой сытой, бездетной самке, к ее большому, молодому,
выхоленному, красивому телу. Влечение к женщине, подавляемое до сих пор
суровой аскетической жизнью, постоянной физической усталостью, напряженной
работой ума и воли, внезапно зажглось в нем нестерпимым, опьяняющим
пламенем.
- У тебя и руки холодные, - сказала она с застенчивой неловкостью. Было
в этом человеке что-то неожиданное, тревожное, совсем непонятное для нее.
- Руки холодные - сердце горячее.
- Да, да, да... Сердце, - твердил он, как безумный, задыхаясь и дрожа.
- Сердце горячее... сердце...
Она уже давно привыкла к внешним обрядам и постыдным подробностям любви
и исполняла их каждый день по нескольку раз - механически, равнодушно,
часто с молчаливым отвращением. Сотни мужчин, от древних старцев, клавших
на ночь свои зубы в стакан с водой, до мальчишек, у которых в голосе бас
мешается с дискантом, штатские, военные, люди плешивые и обросшие, как
обезьяны, с ног до головы шерстью, взволнованные и бессильные, морфинисты,
не скрывавшие перед ней своего порока, красавцы, калеки, развратники, от
которых ее иногда тошнило, юноши, плакавшие от тоски первого падения, -
все они обнимали ее с бесстыдными словами, с долгими поцелуями, дышали ей
в лицо, стонали от пароксизма собачьей страсти, которая - она уже заранее
знала - сию минуту сменится у них нескрываемым, непреодолимым отвращением.
И давно уже все мужские лица потеряли в ее глазах всякие индивидуальные
черты - и точно слились в одно омерзительное, но неизбежное, вечно
склоняющееся к ней, похотливое, козлиное мужское лицо с колючим слюнявым
ртом, с затуманенными глазами, тусклыми, как слюда, перекошенное,
обезображенное гримасой сладострастия, которое ей было прот
твое имя?
- Клотильда. Нет, я тебе скажу по секрету, что меня зовут Настей. Это
только мне здесь дали имя Клотильда. Потому что мое имя такое
некрасивое... Настя, Настасья, точно кухарка.
- Настя? - переспросил он задумчиво и осторожно поцеловал ее в грудь. -
Нет, это хорошо. На-стя, - повторил он медленно.
- Ну вот, что хорошего? Вот хорошие имена, например, Мальвина, Ванда,
Женя, а то вот еще Ирма... Ух, дуся! - Она прижалась к нему. - А вы
симпатичный... Такой брюнет. Я люблю брюнетов. Вы, наверно, женаты?
- Нет, не женат.
- Ну вот, рассказывайте. Все здесь прикидываются холостыми. Наверное,
шесть человек детей имеете?
Оттого что окно было заперто ставнями, а лампа едва горела, в комнате
было темно. Ее лицо, лежавшее совсем близко от его головы, причудливо и
изменчиво выделялось на смутной белизне подушки. Оно уже стало не похоже
на прежнее лицо, простое и красивое, круглое русское сероглазое лицо, -
теперь оно сделалось точно худее и, ежеминутно и странно меняя выражение,
казалось нежным, милым, загадочным и напоминало Рыбникову чье-то
бесконечно знакомое, давно любимое, обаятельное, прекрасное лицо.
- Как ты хороша! - шептал он. - Я люблю тебя... я тебя люблю...
Он произнес вдруг какое-то непонятное слово, совершенно чуждое слуху
женщины.
- Что ты сказал? - спросила она с удивлением.
- Нет, ничего... ничего. Это - так. Милая! Женщина! Ты - женщина... Я
люблю тебя...
Он целовал ей руки, шею, волосы, дрожа от нетерпения, сдерживать
которое ему доставляло чудесное наслаждение. Им овладела бурная и нежная
страсть к этой сытой, бездетной самке, к ее большому, молодому,
выхоленному, красивому телу. Влечение к женщине, подавляемое до сих пор
суровой аскетической жизнью, постоянной физической усталостью, напряженной
работой ума и воли, внезапно зажглось в нем нестерпимым, опьяняющим
пламенем.
- У тебя и руки холодные, - сказала она с застенчивой неловкостью. Было
в этом человеке что-то неожиданное, тревожное, совсем непонятное для нее.
- Руки холодные - сердце горячее.
- Да, да, да... Сердце, - твердил он, как безумный, задыхаясь и дрожа.
- Сердце горячее... сердце...
Она уже давно привыкла к внешним обрядам и постыдным подробностям любви
и исполняла их каждый день по нескольку раз - механически, равнодушно,
часто с молчаливым отвращением. Сотни мужчин, от древних старцев, клавших
на ночь свои зубы в стакан с водой, до мальчишек, у которых в голосе бас
мешается с дискантом, штатские, военные, люди плешивые и обросшие, как
обезьяны, с ног до головы шерстью, взволнованные и бессильные, морфинисты,
не скрывавшие перед ней своего порока, красавцы, калеки, развратники, от
которых ее иногда тошнило, юноши, плакавшие от тоски первого падения, -
все они обнимали ее с бесстыдными словами, с долгими поцелуями, дышали ей
в лицо, стонали от пароксизма собачьей страсти, которая - она уже заранее
знала - сию минуту сменится у них нескрываемым, непреодолимым отвращением.
И давно уже все мужские лица потеряли в ее глазах всякие индивидуальные
черты - и точно слились в одно омерзительное, но неизбежное, вечно
склоняющееся к ней, похотливое, козлиное мужское лицо с колючим слюнявым
ртом, с затуманенными глазами, тусклыми, как слюда, перекошенное,
обезображенное гримасой сладострастия, которое ей было прот