ателя, что в продолжение двух месяцев
я не притронусь к этой бумажке и не буду глядеть, что вы там написали.
Идет? Ну, так пишите. Я нарочно уйду, чтоб вам не мешать.
Через пять минут Рыбников крикнул ему:
- Пожалуйте!
- Готово? - спросил Щавинский, входя.
Рыбников вытянулся, приложил руку ко лбу, как отдают честь, и гаркнул
по-солдатски:
- Так точно, ваше благородие.
- Спасибо! Ну, а теперь поедем в Буфф или еще куда-нибудь, - сказал
Щавинский. - Там будет видно. Я вас сегодня целый день не отпущу от себя,
капитан.
- С моим превеликим удовольствием, - сказал хриплым басом Рыбников,
щелкая каблуками.
И подняв кверху плечи, он лихо расправил в одну и другую сторону усы.
Но Щавинский невольно обманул штабс-капитана и не сдержал своего слова.
В последний момент, перед уходом из дома, фельетонист спохватился, что
забыл в кабинете свой портсигар, и пошел за ним, оставив Рыбникова в
передней. Белый листок бумаги, аккуратно приколотый кнопками, раздразнил
его любопытство. Он не устоял перед соблазном, обернулся по-воровски назад
и, отогнув бумагу, быстро прочитал слова, написанные тонким, четким,
необыкновенно изящным почерком:
"Хоть ты Иванов 7-й, а дурак!.."
4
Много позднее полуночи они выходили из загородного кафешантана в
компании известного опереточного комика Женина-Лирского, молодого товарища
прокурора Сашки Штральмана, который был известен повсюду в Петербурге
своим несравненным уменьем рассказывать смешные сценки на злобу дня, и
покровителя искусств - купеческого сына Карюкова.
Было не светло и не темно. Стояла теплая, белая, прозрачная ночь с ее
нежными переливчатыми красками, с перламутровой водой в тихих каналах,
четко отражавших серый камень набережной и неподвижную зелень деревьев, с
бледным, точно утомленным бессонницей небом и со спящими облаками на небе,
длинными, тонкими, пушистыми, как клочья растрепанной ваты.
- Куда ж мы поедем? - спросил Щавинский, останавливаясь у ворот сада. -
Маршал Ояма! Ваше просвещенное мнение?
Все пятеро замешкались на тротуаре. Ими овладел момент обычной
предутренней нерешительности, когда в закутивших людях физическая
усталость борется с непреодолимым раздражающим стремленьем к новым пряным
впечатлениям. Из сада непрерывно выходили посетители, смеясь, напевая,
звонко шаркая ногами по сухим белым плитам. Торопливой походкой, смело
свистя шелком нижних юбок, выбегали шансонетные певицы в огромных шляпах,
с дрожащими брильянтами в ушах, в сопровождении щеголеватых мужчин в
светлых костюмах, украшенных бутоньерками. Эти дамы, почтительно
подсаживаемые швейцарами, впархивали в экипажи и в пыхтящие автомобили,
непринужденно расправляли вокруг своих ног платья и быстро уносились
вперед, придерживая рукой передний край шляпы. Хористки и садовые певицы
высшего разбора разъезжались на простых извозчиках, сидя с мужчиной по
одной и по две. Другие - обыкновенные, панельные проститутки - шныряли тут
же около деревянного забора, приставая к тем мужчинам, которые расходились
пешком, и в особенности к пьяным. Их лица в светлом, белом сумраке майской
ночи казались, точно грубые маски, голубыми от белил, рдели пунцовым
румянцем и поражали глаз чернотой, толщиной и необычайной круглостью
бровей; но тем жалче из-под этих наивно ярких красок выглядывала желтизна
морщинистых висков, худ
я не притронусь к этой бумажке и не буду глядеть, что вы там написали.
Идет? Ну, так пишите. Я нарочно уйду, чтоб вам не мешать.
Через пять минут Рыбников крикнул ему:
- Пожалуйте!
- Готово? - спросил Щавинский, входя.
Рыбников вытянулся, приложил руку ко лбу, как отдают честь, и гаркнул
по-солдатски:
- Так точно, ваше благородие.
- Спасибо! Ну, а теперь поедем в Буфф или еще куда-нибудь, - сказал
Щавинский. - Там будет видно. Я вас сегодня целый день не отпущу от себя,
капитан.
- С моим превеликим удовольствием, - сказал хриплым басом Рыбников,
щелкая каблуками.
И подняв кверху плечи, он лихо расправил в одну и другую сторону усы.
Но Щавинский невольно обманул штабс-капитана и не сдержал своего слова.
В последний момент, перед уходом из дома, фельетонист спохватился, что
забыл в кабинете свой портсигар, и пошел за ним, оставив Рыбникова в
передней. Белый листок бумаги, аккуратно приколотый кнопками, раздразнил
его любопытство. Он не устоял перед соблазном, обернулся по-воровски назад
и, отогнув бумагу, быстро прочитал слова, написанные тонким, четким,
необыкновенно изящным почерком:
"Хоть ты Иванов 7-й, а дурак!.."
4
Много позднее полуночи они выходили из загородного кафешантана в
компании известного опереточного комика Женина-Лирского, молодого товарища
прокурора Сашки Штральмана, который был известен повсюду в Петербурге
своим несравненным уменьем рассказывать смешные сценки на злобу дня, и
покровителя искусств - купеческого сына Карюкова.
Было не светло и не темно. Стояла теплая, белая, прозрачная ночь с ее
нежными переливчатыми красками, с перламутровой водой в тихих каналах,
четко отражавших серый камень набережной и неподвижную зелень деревьев, с
бледным, точно утомленным бессонницей небом и со спящими облаками на небе,
длинными, тонкими, пушистыми, как клочья растрепанной ваты.
- Куда ж мы поедем? - спросил Щавинский, останавливаясь у ворот сада. -
Маршал Ояма! Ваше просвещенное мнение?
Все пятеро замешкались на тротуаре. Ими овладел момент обычной
предутренней нерешительности, когда в закутивших людях физическая
усталость борется с непреодолимым раздражающим стремленьем к новым пряным
впечатлениям. Из сада непрерывно выходили посетители, смеясь, напевая,
звонко шаркая ногами по сухим белым плитам. Торопливой походкой, смело
свистя шелком нижних юбок, выбегали шансонетные певицы в огромных шляпах,
с дрожащими брильянтами в ушах, в сопровождении щеголеватых мужчин в
светлых костюмах, украшенных бутоньерками. Эти дамы, почтительно
подсаживаемые швейцарами, впархивали в экипажи и в пыхтящие автомобили,
непринужденно расправляли вокруг своих ног платья и быстро уносились
вперед, придерживая рукой передний край шляпы. Хористки и садовые певицы
высшего разбора разъезжались на простых извозчиках, сидя с мужчиной по
одной и по две. Другие - обыкновенные, панельные проститутки - шныряли тут
же около деревянного забора, приставая к тем мужчинам, которые расходились
пешком, и в особенности к пьяным. Их лица в светлом, белом сумраке майской
ночи казались, точно грубые маски, голубыми от белил, рдели пунцовым
румянцем и поражали глаз чернотой, толщиной и необычайной круглостью
бровей; но тем жалче из-под этих наивно ярких красок выглядывала желтизна
морщинистых висков, худ