распехотный армейский пропойца? Фу-ты, черт! Да нет, это невозможно. И
если возможно, то боже мой, каким дураком я себя веду!"
У себя на квартире он показал штабс-капитану свою библиотеку, коллекцию
старинного фарфора, редкие гравюры и двух породистых сибирских лаек. Жены
его - маленькой опереточной артистки - не было в городе.
Рыбников разглядывал все это с вежливым, но безучастным любопытством, в
котором хозяину казалось даже нечто похожее на скуку, даже на холодное
презрение. Между прочим, Рыбников открыл книжку какого-то журнала и прочел
из нее вслух несколько строчек.
"Это он, однако, сделал ошибку!" - подумал Щавинский, когда услышал его
чтение, чрезвычайно правильное, но деревянное, с преувеличенно точным
произношением каждой буквы, каким щеголяют первые ученики, изучающие чужой
язык. Но, должно быть, Рыбников и сам это заметил, потому что вскоре
захлопнул книжку и спросил:
- Вы ведь сами писатель?
- Да... немного...
- А вы в каких газетах пишете?
Щавинский назвал. Этот вопрос Рыбников предлагал ему за нынешний день в
шестой раз.
- Ах, да, да, да. Я позабыл, я уже спрашивал. Знаете что, господин
писатель?
- Именно?
- Сделаем с вами так: вы пишите, а я буду диктовать... То есть не
диктовать... О нет, я никогда не посмею. - Рыбников потер руки и
закланялся торопливо. - Вы, конечно, будете излагать сами, а я вам буду
только давать мысли и некоторые... как бы выразиться... мемуары о войне.
Ах, сколько у меня интересного материала!..
Щавинский сел боком на стол и посмотрел на штабс-капитана, лукаво
прищурив один глаз.
- И, конечно, упомянуть вашу фамилию?
- А что же? Можете. Я ничего не имею против. Так и упомяните: сведения
эти любезно сообщены штабс-капитаном Рыбниковым, только что вернувшимся с
театра военных действий.
- Так-с, чудесно-с. Это вам для чего же?
- Что такое?
- Да вот непременно, чтобы вашу фамилию? Или это вам нужно будет
впоследствии для отчета? Что вот, мол, инспирировал русские газеты?..
Какой я ловкий мужчина? А?
Но штабс-капитан, по своему обыкновению, ушел от прямого ответа.
- А может быть, у вас нет времени? Заняты другой работой? Тогда - и ну
их к черту, эти воспоминания. Всего не перепишешь, что было. Как
говорится: жизнь пережить - не поле перейти. Что? Не правду я говорю?
Ха-ха-ха!
В это время Щавинскому пришла в голову интересная затея. У него в
кабинете стоял большой белый стол из некрашеного ясеневого дерева. На
чистой, нежной доске этого стола все знакомые Щавинского оставляли свои
автографы в виде афоризмов, стихов, рисунков и даже музыкальных нот. Он
сказал Рыбникову:
- Смотрите, вот мой альбом, господин капитан. Не напишете ли вы мне
что-нибудь на память о нашем приятном (Щавинский учтиво поклонился) и,
смею льстить себя надеждой, не кратковременном знакомстве?
- Отчего же, я с удовольствием, - охотно согласился Рыбников. -
Что-нибудь из Пушкина или из Гоголя?
- Нет... уж лучше что-нибудь сами.
- Сам? Отлично.
Он взял перо, обмакнул, подумал и приготовился писать. Но Щавинский
вдруг остановил его:
- Мы с вами вот как сделаем лучше. Нате вам четвертушку бумаги, а
здесь, в коробочке, кнопки. Прошу вас, напишите что-нибудь особенно
интересное, а потом закройте бумагой и прижмите по углам кнопками. Я даю
вам честное слово, честное слово пис
если возможно, то боже мой, каким дураком я себя веду!"
У себя на квартире он показал штабс-капитану свою библиотеку, коллекцию
старинного фарфора, редкие гравюры и двух породистых сибирских лаек. Жены
его - маленькой опереточной артистки - не было в городе.
Рыбников разглядывал все это с вежливым, но безучастным любопытством, в
котором хозяину казалось даже нечто похожее на скуку, даже на холодное
презрение. Между прочим, Рыбников открыл книжку какого-то журнала и прочел
из нее вслух несколько строчек.
"Это он, однако, сделал ошибку!" - подумал Щавинский, когда услышал его
чтение, чрезвычайно правильное, но деревянное, с преувеличенно точным
произношением каждой буквы, каким щеголяют первые ученики, изучающие чужой
язык. Но, должно быть, Рыбников и сам это заметил, потому что вскоре
захлопнул книжку и спросил:
- Вы ведь сами писатель?
- Да... немного...
- А вы в каких газетах пишете?
Щавинский назвал. Этот вопрос Рыбников предлагал ему за нынешний день в
шестой раз.
- Ах, да, да, да. Я позабыл, я уже спрашивал. Знаете что, господин
писатель?
- Именно?
- Сделаем с вами так: вы пишите, а я буду диктовать... То есть не
диктовать... О нет, я никогда не посмею. - Рыбников потер руки и
закланялся торопливо. - Вы, конечно, будете излагать сами, а я вам буду
только давать мысли и некоторые... как бы выразиться... мемуары о войне.
Ах, сколько у меня интересного материала!..
Щавинский сел боком на стол и посмотрел на штабс-капитана, лукаво
прищурив один глаз.
- И, конечно, упомянуть вашу фамилию?
- А что же? Можете. Я ничего не имею против. Так и упомяните: сведения
эти любезно сообщены штабс-капитаном Рыбниковым, только что вернувшимся с
театра военных действий.
- Так-с, чудесно-с. Это вам для чего же?
- Что такое?
- Да вот непременно, чтобы вашу фамилию? Или это вам нужно будет
впоследствии для отчета? Что вот, мол, инспирировал русские газеты?..
Какой я ловкий мужчина? А?
Но штабс-капитан, по своему обыкновению, ушел от прямого ответа.
- А может быть, у вас нет времени? Заняты другой работой? Тогда - и ну
их к черту, эти воспоминания. Всего не перепишешь, что было. Как
говорится: жизнь пережить - не поле перейти. Что? Не правду я говорю?
Ха-ха-ха!
В это время Щавинскому пришла в голову интересная затея. У него в
кабинете стоял большой белый стол из некрашеного ясеневого дерева. На
чистой, нежной доске этого стола все знакомые Щавинского оставляли свои
автографы в виде афоризмов, стихов, рисунков и даже музыкальных нот. Он
сказал Рыбникову:
- Смотрите, вот мой альбом, господин капитан. Не напишете ли вы мне
что-нибудь на память о нашем приятном (Щавинский учтиво поклонился) и,
смею льстить себя надеждой, не кратковременном знакомстве?
- Отчего же, я с удовольствием, - охотно согласился Рыбников. -
Что-нибудь из Пушкина или из Гоголя?
- Нет... уж лучше что-нибудь сами.
- Сам? Отлично.
Он взял перо, обмакнул, подумал и приготовился писать. Но Щавинский
вдруг остановил его:
- Мы с вами вот как сделаем лучше. Нате вам четвертушку бумаги, а
здесь, в коробочке, кнопки. Прошу вас, напишите что-нибудь особенно
интересное, а потом закройте бумагой и прижмите по углам кнопками. Я даю
вам честное слово, честное слово пис