А вы в каком полку служили? - внезапно спросил Щавинский.
Но штабс-капитан как будто не расслышал. Он начал рассказывать те
старые, заезженные, похабные анекдоты, которые рассказываются в лагерях,
на маневрах, в казармах. И Щавинский почувствовал невольную обиду.
Один раз, уже вечером, сидя на извозчике, Щавинский обнял его за талию,
притянул к себе и сказал вполголоса:
- Капитан... нет, не капитан, а, наверное, полковник, иначе бы вам не
дали такого серьезного поручения. Итак, скажем, полковник: я преклоняюсь
пред вашей отвагой, то есть, я хочу сказать, перед безграничным мужеством
японского народа. Иногда, когда я читаю или думаю об единичных случаях
вашей чертовской храбрости и презрения к смерти, я испытываю дрожь
восторга. Какая, например, бессмертная красота и божественная дерзость в
поступке этого командира расстрелянного судна, который на предложение
сдаться молча закурил папироску и с папироской в зубах пошел ко дну. Какая
необъятная сила и какое восхитительное презрение к врагам! А морские
кадеты, которые на брандерах пошли на верную смерть с такой радостью, как
будто они отправились на бал? А помните, как какой-то лейтенант - один,
совсем один, - пробуксировал на лодке торпеду к окончанию порт-артурского
мола? Его осветили прожекторами, и от него с его торпедой осталось только
большое кровавое пятно на бетонной стене, но на другой же день все мичманы
и лейтенанты японского флота засыпали адмирала Того прошениями, где они
вызывались повторить тот же безумный подвиг. Что за герои! Но еще
великолепнее приказ Того о том, чтобы подчиненные ему офицеры не смели так
рисковать своей жизнью, которая принадлежит не им, а отечеству. Ах, черт,
красиво!
- По какой это мы улице едем? - прервал его Рыбников и зевнул. - После
маньчжурских сопок я совсем забыл ориентироваться на улице. У нас в
Харбине...
Но увлекшийся Щавинский продолжал, не слушая его:
- Помните вы случай, когда офицер, взятый в плен, разбил себе голову о
камень? Но что всего изумительнее - это подписи самураев. Вы, конечно, не
слыхали об этом, господин штабс-капитан Рыбников? - спросил Щавинский с
язвительным подчеркиванием. - Ну да, понятно, не слыхали... Генерал Ноги,
видите ли, вызвал охотников идти в первой колонне на ночной штурм
порт-артурских укреплений. Почти весь отряд вызвался на это дело, на эту
почетную смерть. И так как их оказалось слишком много и так как они
торопились друг перед другом попасть на смерть, то они просили об этом
письменно, и некоторые из них, по древнему обычаю, отрубали себе
указательный палец левой руки и прикладывали его к подписи в виде кровавой
печати. Это делали самураи!
- Самураи! - повторил Рыбников глухо.
В горле у него что-то точно оборвалось и захлестнулось. Щавинский
быстро оглядел его в профиль. Неожиданное, невиданное до сих пор выражение
нежной мягкости легло вокруг рта и на дрогнувшем подбородке
штабс-капитана, и глаза его засияли тем теплым, дрожащим светом, который
светится сквозь внезапные непроливающиеся слезы. Но он тотчас же справился
с собой, на секунду зажмурился, потом повернул к Щавинскому простодушное,
бессмысленное лицо и вдруг выругался скверным, длинным русским
ругательством.
- Капитан, капитан, что это с вами? - воскликнул Щавинский почти в
испуге.
- Это все в газетах наврали, - сказал Рыбник
Но штабс-капитан как будто не расслышал. Он начал рассказывать те
старые, заезженные, похабные анекдоты, которые рассказываются в лагерях,
на маневрах, в казармах. И Щавинский почувствовал невольную обиду.
Один раз, уже вечером, сидя на извозчике, Щавинский обнял его за талию,
притянул к себе и сказал вполголоса:
- Капитан... нет, не капитан, а, наверное, полковник, иначе бы вам не
дали такого серьезного поручения. Итак, скажем, полковник: я преклоняюсь
пред вашей отвагой, то есть, я хочу сказать, перед безграничным мужеством
японского народа. Иногда, когда я читаю или думаю об единичных случаях
вашей чертовской храбрости и презрения к смерти, я испытываю дрожь
восторга. Какая, например, бессмертная красота и божественная дерзость в
поступке этого командира расстрелянного судна, который на предложение
сдаться молча закурил папироску и с папироской в зубах пошел ко дну. Какая
необъятная сила и какое восхитительное презрение к врагам! А морские
кадеты, которые на брандерах пошли на верную смерть с такой радостью, как
будто они отправились на бал? А помните, как какой-то лейтенант - один,
совсем один, - пробуксировал на лодке торпеду к окончанию порт-артурского
мола? Его осветили прожекторами, и от него с его торпедой осталось только
большое кровавое пятно на бетонной стене, но на другой же день все мичманы
и лейтенанты японского флота засыпали адмирала Того прошениями, где они
вызывались повторить тот же безумный подвиг. Что за герои! Но еще
великолепнее приказ Того о том, чтобы подчиненные ему офицеры не смели так
рисковать своей жизнью, которая принадлежит не им, а отечеству. Ах, черт,
красиво!
- По какой это мы улице едем? - прервал его Рыбников и зевнул. - После
маньчжурских сопок я совсем забыл ориентироваться на улице. У нас в
Харбине...
Но увлекшийся Щавинский продолжал, не слушая его:
- Помните вы случай, когда офицер, взятый в плен, разбил себе голову о
камень? Но что всего изумительнее - это подписи самураев. Вы, конечно, не
слыхали об этом, господин штабс-капитан Рыбников? - спросил Щавинский с
язвительным подчеркиванием. - Ну да, понятно, не слыхали... Генерал Ноги,
видите ли, вызвал охотников идти в первой колонне на ночной штурм
порт-артурских укреплений. Почти весь отряд вызвался на это дело, на эту
почетную смерть. И так как их оказалось слишком много и так как они
торопились друг перед другом попасть на смерть, то они просили об этом
письменно, и некоторые из них, по древнему обычаю, отрубали себе
указательный палец левой руки и прикладывали его к подписи в виде кровавой
печати. Это делали самураи!
- Самураи! - повторил Рыбников глухо.
В горле у него что-то точно оборвалось и захлестнулось. Щавинский
быстро оглядел его в профиль. Неожиданное, невиданное до сих пор выражение
нежной мягкости легло вокруг рта и на дрогнувшем подбородке
штабс-капитана, и глаза его засияли тем теплым, дрожащим светом, который
светится сквозь внезапные непроливающиеся слезы. Но он тотчас же справился
с собой, на секунду зажмурился, потом повернул к Щавинскому простодушное,
бессмысленное лицо и вдруг выругался скверным, длинным русским
ругательством.
- Капитан, капитан, что это с вами? - воскликнул Щавинский почти в
испуге.
- Это все в газетах наврали, - сказал Рыбник