ренний психологический интерес значительно
превосходил в нем те выгоды, которые он потом приобретал в качестве
бытописателя. Ему доставляло странное, очень смутное для него самого
наслаждение проникнуть в тайные, недопускаемые комнаты человеческой души,
увидеть скрытые, иногда мелочные, иногда позорные, чаще смешные, чем
трогательные, пружины внешних действий - так сказать, подержать в руках
живое, горячее человеческое сердце и ощутить его биение. Часто при этой
пытливой работе ему казалось, что он утрачивает совершенно свое "я", до
такой степени он начинал думать и чувствовать душою другого человека, даже
говорить его языком и характерными словечками, наконец он даже ловил себя
на том, что употребляет чужие жесты и чужие интонации. Но, насытившись
человеком, он бросал его. Правда, иногда за минуту увлечения приходилось
расплачиваться долго и тяжело.
Но уж давно никто так глубоко, до волнения, не интересовал его, как
этот растерзанный, хриплый, пьяноватый общеармейский штабс-капитан. Целый
день Щавинский не отпускал его от себя. Порою, сидя бок о бок с ним на
извозчике и незаметно наблюдая его, Щавинский думал решительно:
"Нет, не может быть, чтобы я ошибался, - это желтое, раскосое,
скуластое лицо, эти постоянные короткие поклоны и потирание рук, и вместе
с тем эта напряженная, нервная, жуткая развязность... Но если все это
правда и штабс-капитан Рыбников действительно японский шпион, то каким
невообразимым присутствием духа должен обладать этот человек,
разыгрывающий с великолепной дерзостью среди бела дня, в столице
враждебной нации, такую злую и верную карикатуру на русского забубенного
армейца! Какие страшные ощущения должен он испытывать, балансируя весь
день, каждую минуту над почти неизбежной смертью".
Здесь была совсем уже непонятная для Щавинского очаровательная,
безумная и в то же время холодная отвага, был, может быть, высший из всех
видов патриотического героизма. И острое любопытство вместе с каким-то
почтительным ужасом все сильнее притягивали ум фельетониста к душе этого
диковинного штабс-капитана.
Но иногда он мысленно одергивал себя:
"А что, если я сам себе навязал смешную и предвзятую мысль? Что, если
я, пытливый сердцеведец, сам себя одурачил просто-напросто закутившим
гоголевским капитаном Копейкиным? Ведь на Урале и среди оренбургского
казачества много именно таких монгольских шафранных лиц". И тогда он еще
внимательнее приглядывался к каждому жесту и выражению физиономии
штабс-капитана, чутко прислушивался к звукам его голоса.
Рыбников не пропускал ни одного солдата, отдававшего ему честь, и сам
прикладывал руку к козырьку фуражки с особенно продолжительной,
аффектированной тщательностью. Когда они проезжали мимо церквей, он
неизменно снимал шапку и крестился широко и аккуратно и при этом чуть-чуть
косил глазом на своего соседа - видит тот или нет?
Однажды Щавинский не вытерпел и сказал:
- Однако вы набожны, капитан.
Рыбников развел руками, комично ушел головой в поднятые плечи и
захрипел:
- Ничего не поделаешь, батенька. Привык в боях. Кто на войне не был,
богу не маливался. Знаете? Прекрасная русская поговорка. Там, голубчик,
поневоле научишься молиться. Бывало, идешь на позицию - пули визжат,
шрапнель, гранаты... эти самые проклятые шимозы... но ничего не поде
превосходил в нем те выгоды, которые он потом приобретал в качестве
бытописателя. Ему доставляло странное, очень смутное для него самого
наслаждение проникнуть в тайные, недопускаемые комнаты человеческой души,
увидеть скрытые, иногда мелочные, иногда позорные, чаще смешные, чем
трогательные, пружины внешних действий - так сказать, подержать в руках
живое, горячее человеческое сердце и ощутить его биение. Часто при этой
пытливой работе ему казалось, что он утрачивает совершенно свое "я", до
такой степени он начинал думать и чувствовать душою другого человека, даже
говорить его языком и характерными словечками, наконец он даже ловил себя
на том, что употребляет чужие жесты и чужие интонации. Но, насытившись
человеком, он бросал его. Правда, иногда за минуту увлечения приходилось
расплачиваться долго и тяжело.
Но уж давно никто так глубоко, до волнения, не интересовал его, как
этот растерзанный, хриплый, пьяноватый общеармейский штабс-капитан. Целый
день Щавинский не отпускал его от себя. Порою, сидя бок о бок с ним на
извозчике и незаметно наблюдая его, Щавинский думал решительно:
"Нет, не может быть, чтобы я ошибался, - это желтое, раскосое,
скуластое лицо, эти постоянные короткие поклоны и потирание рук, и вместе
с тем эта напряженная, нервная, жуткая развязность... Но если все это
правда и штабс-капитан Рыбников действительно японский шпион, то каким
невообразимым присутствием духа должен обладать этот человек,
разыгрывающий с великолепной дерзостью среди бела дня, в столице
враждебной нации, такую злую и верную карикатуру на русского забубенного
армейца! Какие страшные ощущения должен он испытывать, балансируя весь
день, каждую минуту над почти неизбежной смертью".
Здесь была совсем уже непонятная для Щавинского очаровательная,
безумная и в то же время холодная отвага, был, может быть, высший из всех
видов патриотического героизма. И острое любопытство вместе с каким-то
почтительным ужасом все сильнее притягивали ум фельетониста к душе этого
диковинного штабс-капитана.
Но иногда он мысленно одергивал себя:
"А что, если я сам себе навязал смешную и предвзятую мысль? Что, если
я, пытливый сердцеведец, сам себя одурачил просто-напросто закутившим
гоголевским капитаном Копейкиным? Ведь на Урале и среди оренбургского
казачества много именно таких монгольских шафранных лиц". И тогда он еще
внимательнее приглядывался к каждому жесту и выражению физиономии
штабс-капитана, чутко прислушивался к звукам его голоса.
Рыбников не пропускал ни одного солдата, отдававшего ему честь, и сам
прикладывал руку к козырьку фуражки с особенно продолжительной,
аффектированной тщательностью. Когда они проезжали мимо церквей, он
неизменно снимал шапку и крестился широко и аккуратно и при этом чуть-чуть
косил глазом на своего соседа - видит тот или нет?
Однажды Щавинский не вытерпел и сказал:
- Однако вы набожны, капитан.
Рыбников развел руками, комично ушел головой в поднятые плечи и
захрипел:
- Ничего не поделаешь, батенька. Привык в боях. Кто на войне не был,
богу не маливался. Знаете? Прекрасная русская поговорка. Там, голубчик,
поневоле научишься молиться. Бывало, идешь на позицию - пули визжат,
шрапнель, гранаты... эти самые проклятые шимозы... но ничего не поде