н в голову, а под Мукденом ранен в ногу. Что?
Вы не верите? Вот я вам сейчас покажу.
Он поставил ногу на стул и стал засучивать кверху свои панталоны.
- Ну вас, бросьте, штабс-капитан. Верим, - сказал, морщась, Щавинский.
Но тем не менее из привычного любопытства он успел быстро взглянуть на
ногу Рыбникова и заметить, что этот штабс-капитан армейской пехоты носит
нижнее белье из прекрасного шелкового трико.
В это время в кабинет вошел посыльный с письмом к Матане.
- Это для вас, Владимир Иванович, - сказал Матаня, разорвав конверт. -
Программа из конюшни. Поставьте за меня, пожалуйста, один билет в двойном
на Зенита. Я вам во вторник отдам.
- Поедемте со мной на бега, капитан? - предложил Щавинский.
- Куда? На бега? С моим удовольствием. - Рыбников шумно встал,
опрокинув стул. - Это где лошади скачут? Штабс-капитан Рыбников куда
угодно. В бой, в строй, к чертовой матери! Ха-ха-ха! Вот каков. Что? Не
правда?
Когда они уже сидели на извозчике и ехали по Кабинетской улице,
Щавинский продел свою руку под руку офицера, нагнулся к самому его уху и
сказал чуть слышно:
- Не бойтесь, я вас не выдам. Вы такой же Рыбников, как я Вандербильт.
Вы офицер японского генерального штаба, думаю, не меньше чем в чине
полковника, и теперь - военный агент в России...
Но Рыбников не слышал его слов за шумом колес или не понял его.
Покачиваясь слегка из стороны в сторону, он говорил хрипло с новым пьяным
восторгом:
- З-значит, мы с вами з-закутили! Люблю, черт! Не будь я штабс-капитан
Рыбников, русский солдат, если я не люблю русских писателей! Славный
народ! Здорово пьют и знают жизнь насквозь. Веселие Руси есть пити. А я,
брат, здорово с утра дерябнул.
3
Щавинский - и по роду его занятия и по склонностям натуры - был
собирателем человеческих документов, коллекционером редких и странных
проявлений человеческого духа. Нередко в продолжение недель, иногда целых
месяцев, наблюдал он за интересным субъектом, выслеживая его с упорством
страстного охотника или добровольного сыщика. Случалось, что такой добычей
оказывался, по его собственному выражению, какой-нибудь "рыцарь из-под
темной звезды" - шулер, известный плагиатор, сводник, альфонс, графоман -
ужас всех редакций, зарвавшийся кассир или артельщик, тратящий по
ресторанам, скачкам и игорным залам казенные деньги с безумием человека,
несущегося в пропасть; но бывали также предметами его спортивного
увлечения знаменитости сезона - пианисты, певцы, литераторы, чрезмерно
счастливые игроки, жокеи, атлеты, входящие в моду кокотки. Добившись во
что бы то ни стало знакомства, Щавинский мягко и любовно, с какой-то
обволакивающей паучьей манерой овладевал вниманием своей жертвы. Здесь он
шел на все: просиживал целыми ночами без сна с пошлыми, ограниченными
людьми, весь умственный багаж которых составлял - точно у бушменов -
десяток-другой зоологических понятий и шаблонных фраз; он поил в
ресторанах отъявленных дураков и негодяев, терпеливо выжидая, пока в
опьянении они не распустят пышным махровым цветом своего уродства; льстил
людям наобум, с ясными глазами, в чудовищных дозах, твердо веря в то, что
лесть - ключ ко всем замкам; щедро раздавал взаймы деньги, зная заранее,
что никогда их не получит назад. В оправдание скользкости этого спорта он
мог бы сказать, что внут
Вы не верите? Вот я вам сейчас покажу.
Он поставил ногу на стул и стал засучивать кверху свои панталоны.
- Ну вас, бросьте, штабс-капитан. Верим, - сказал, морщась, Щавинский.
Но тем не менее из привычного любопытства он успел быстро взглянуть на
ногу Рыбникова и заметить, что этот штабс-капитан армейской пехоты носит
нижнее белье из прекрасного шелкового трико.
В это время в кабинет вошел посыльный с письмом к Матане.
- Это для вас, Владимир Иванович, - сказал Матаня, разорвав конверт. -
Программа из конюшни. Поставьте за меня, пожалуйста, один билет в двойном
на Зенита. Я вам во вторник отдам.
- Поедемте со мной на бега, капитан? - предложил Щавинский.
- Куда? На бега? С моим удовольствием. - Рыбников шумно встал,
опрокинув стул. - Это где лошади скачут? Штабс-капитан Рыбников куда
угодно. В бой, в строй, к чертовой матери! Ха-ха-ха! Вот каков. Что? Не
правда?
Когда они уже сидели на извозчике и ехали по Кабинетской улице,
Щавинский продел свою руку под руку офицера, нагнулся к самому его уху и
сказал чуть слышно:
- Не бойтесь, я вас не выдам. Вы такой же Рыбников, как я Вандербильт.
Вы офицер японского генерального штаба, думаю, не меньше чем в чине
полковника, и теперь - военный агент в России...
Но Рыбников не слышал его слов за шумом колес или не понял его.
Покачиваясь слегка из стороны в сторону, он говорил хрипло с новым пьяным
восторгом:
- З-значит, мы с вами з-закутили! Люблю, черт! Не будь я штабс-капитан
Рыбников, русский солдат, если я не люблю русских писателей! Славный
народ! Здорово пьют и знают жизнь насквозь. Веселие Руси есть пити. А я,
брат, здорово с утра дерябнул.
3
Щавинский - и по роду его занятия и по склонностям натуры - был
собирателем человеческих документов, коллекционером редких и странных
проявлений человеческого духа. Нередко в продолжение недель, иногда целых
месяцев, наблюдал он за интересным субъектом, выслеживая его с упорством
страстного охотника или добровольного сыщика. Случалось, что такой добычей
оказывался, по его собственному выражению, какой-нибудь "рыцарь из-под
темной звезды" - шулер, известный плагиатор, сводник, альфонс, графоман -
ужас всех редакций, зарвавшийся кассир или артельщик, тратящий по
ресторанам, скачкам и игорным залам казенные деньги с безумием человека,
несущегося в пропасть; но бывали также предметами его спортивного
увлечения знаменитости сезона - пианисты, певцы, литераторы, чрезмерно
счастливые игроки, жокеи, атлеты, входящие в моду кокотки. Добившись во
что бы то ни стало знакомства, Щавинский мягко и любовно, с какой-то
обволакивающей паучьей манерой овладевал вниманием своей жертвы. Здесь он
шел на все: просиживал целыми ночами без сна с пошлыми, ограниченными
людьми, весь умственный багаж которых составлял - точно у бушменов -
десяток-другой зоологических понятий и шаблонных фраз; он поил в
ресторанах отъявленных дураков и негодяев, терпеливо выжидая, пока в
опьянении они не распустят пышным махровым цветом своего уродства; льстил
людям наобум, с ясными глазами, в чудовищных дозах, твердо веря в то, что
лесть - ключ ко всем замкам; щедро раздавал взаймы деньги, зная заранее,
что никогда их не получит назад. В оправдание скользкости этого спорта он
мог бы сказать, что внут