одглядывание и наушничество, зависть
к любимчикам и - главное - самое главное - тишайшее поведение; мы же,
мальчишки, сами собою, культивировали воровство и онанизм. Потом из
милости меня приняли в казенный пансион при гимназии. Там было все, что
бывает в казенных пансионах. Обыски и шпионство со стороны надзирателей,
бессмысленный зубреж, куренье в третьем классе, водка в четвертом, в пятом
- первая публичная женщина и первая нехорошая болезнь.
Дальше вдруг повеяло новыми, молодыми словами, буйными мечтами,
свободными, пламенными мыслями. Мой ум с жадностью развернулся им
навстречу, но моя душа была уже навеки опустошена, мертва и опозорена.
Низкая неврастичная боязливость впилась в нее, как клещ в собачье ухо:
оторвешь его, останется головка, и он опять вырастет в целое гнусное
насекомое.
Не я один погиб от этой моральной заразы. Я, может быть, был слабейшим
из всех. Но ведь все прошлое поколение выросло в духе набожной тишины,
насильственного почтения к старшим, безличности и безгласности. Будь же
проклято это подлое время, время молчания и нищенства, это
благоденственное и мирное житие под безмолвной сенью благочестивой
реакции! Потому что тихое оподление души человеческой ужаснее всех
баррикад и расстрелов в мире.
Странно: когда я один на один с моей собственной волей, я не только не
трус, но я даже мало знаю людей, которые так легко способны рисковать
жизнью. Я ходил по карнизам от окна к окну на пятиэтажной высоте и глядел
вниз, я заплывал так далеко в море, что руки и ноги отказывались служить
мне, и я, чтобы избегнуть судороги, ложился на спину и отдыхал. И многое,
многое другое. Наконец через десять минут я убью себя, а это тоже ведь
чего-нибудь да стоит. Но людей я боюсь. Людей я боюсь! Когда я слышу, как
пьяные ругаются и дерутся на улице, я бледнею от ужаса в своей комнате. А
когда я ночью, лежа в постели, представляю себе пустую площадь и несущийся
по ней с грохотом взвод казаков, я чувствую, как сердце у меня перестает
биться, как холодеет все мое тело и мои пальцы судорожно корчатся. Я на
всю жизнь испуган чем-то, что есть в большинстве людей и чего я не умею
объяснить. Таково было и все молодое поколение предыдущего, переходного
времени. Мы в уме презирали рабство, но сами росли трусливыми рабами. Наша
ненависть была глубока, страстна, но бесплодна, и была похожа на безумную
влюбленность кастрата.
Но ты все поймешь и все объяснишь товарищам, которым я перед смертью
говорю, что люблю их и уважаю, несмотря ни на что. Может быть, они поверят
тебе, что я умер вовсе не потому, что невольно и низко предал их. Я знаю,
что нет в мире ничего страшнее этого страшного слова "предатель", которое,
идя от уст к ушам, от уст к ушам, заживо умерщвляет человека. О, я сумел
бы загладить мою ошибку, не будь я рожден и воспитан рабом человеческой
наглости, трусости и глупости. Но именно оттого, что я таков, я и умираю.
В теперешнее страшное, бредовое время позорно, и тяжело, и прямо
невозможно жить таким, как я.
Да, мой дорогой, я в последние годы очень много слышал, видел и читал.
Я говорю тебе: над нашей родиной прошло ужасное вулканическое извержение.
Вырвалось пламя долго сдержанного гнева и потопило все: боязнь завтрашнего
дня, почтение к предкам, любовь к жизни, мирные сладости семейного
благополучия. Я знаю о мальчиках, по
к любимчикам и - главное - самое главное - тишайшее поведение; мы же,
мальчишки, сами собою, культивировали воровство и онанизм. Потом из
милости меня приняли в казенный пансион при гимназии. Там было все, что
бывает в казенных пансионах. Обыски и шпионство со стороны надзирателей,
бессмысленный зубреж, куренье в третьем классе, водка в четвертом, в пятом
- первая публичная женщина и первая нехорошая болезнь.
Дальше вдруг повеяло новыми, молодыми словами, буйными мечтами,
свободными, пламенными мыслями. Мой ум с жадностью развернулся им
навстречу, но моя душа была уже навеки опустошена, мертва и опозорена.
Низкая неврастичная боязливость впилась в нее, как клещ в собачье ухо:
оторвешь его, останется головка, и он опять вырастет в целое гнусное
насекомое.
Не я один погиб от этой моральной заразы. Я, может быть, был слабейшим
из всех. Но ведь все прошлое поколение выросло в духе набожной тишины,
насильственного почтения к старшим, безличности и безгласности. Будь же
проклято это подлое время, время молчания и нищенства, это
благоденственное и мирное житие под безмолвной сенью благочестивой
реакции! Потому что тихое оподление души человеческой ужаснее всех
баррикад и расстрелов в мире.
Странно: когда я один на один с моей собственной волей, я не только не
трус, но я даже мало знаю людей, которые так легко способны рисковать
жизнью. Я ходил по карнизам от окна к окну на пятиэтажной высоте и глядел
вниз, я заплывал так далеко в море, что руки и ноги отказывались служить
мне, и я, чтобы избегнуть судороги, ложился на спину и отдыхал. И многое,
многое другое. Наконец через десять минут я убью себя, а это тоже ведь
чего-нибудь да стоит. Но людей я боюсь. Людей я боюсь! Когда я слышу, как
пьяные ругаются и дерутся на улице, я бледнею от ужаса в своей комнате. А
когда я ночью, лежа в постели, представляю себе пустую площадь и несущийся
по ней с грохотом взвод казаков, я чувствую, как сердце у меня перестает
биться, как холодеет все мое тело и мои пальцы судорожно корчатся. Я на
всю жизнь испуган чем-то, что есть в большинстве людей и чего я не умею
объяснить. Таково было и все молодое поколение предыдущего, переходного
времени. Мы в уме презирали рабство, но сами росли трусливыми рабами. Наша
ненависть была глубока, страстна, но бесплодна, и была похожа на безумную
влюбленность кастрата.
Но ты все поймешь и все объяснишь товарищам, которым я перед смертью
говорю, что люблю их и уважаю, несмотря ни на что. Может быть, они поверят
тебе, что я умер вовсе не потому, что невольно и низко предал их. Я знаю,
что нет в мире ничего страшнее этого страшного слова "предатель", которое,
идя от уст к ушам, от уст к ушам, заживо умерщвляет человека. О, я сумел
бы загладить мою ошибку, не будь я рожден и воспитан рабом человеческой
наглости, трусости и глупости. Но именно оттого, что я таков, я и умираю.
В теперешнее страшное, бредовое время позорно, и тяжело, и прямо
невозможно жить таким, как я.
Да, мой дорогой, я в последние годы очень много слышал, видел и читал.
Я говорю тебе: над нашей родиной прошло ужасное вулканическое извержение.
Вырвалось пламя долго сдержанного гнева и потопило все: боязнь завтрашнего
дня, почтение к предкам, любовь к жизни, мирные сладости семейного
благополучия. Я знаю о мальчиках, по