ых в миллиардную степень?
Стрелка дошла. Сейчас мы все это увидим. Нет, подожди: какая-то смешная
стыдливость заставила меня встать и запереть дверь на ключ. Прощай. Еще
два слова: а ведь темная душа собаки должна быть гораздо более
восприимчива к вибрациям мысли, чем человеческая... Не оттого ли они и
воют, почуяв покойника. А? Вот и эта собака, что лает внизу. Теперь она
уже чувствует тревогу. Но через минуту от центральной батареи моего мозга
побегут страшными скачками новые чудовищные токи и коснутся бедного мозга
собаки. И она завоет в нестерпимом, слепом ужасе... Прощай. Иду".
Студент запечатал письмо, аккуратно заткнул для чего-то пробкой
чернильницу, встал с кровати и достал из кармана тужурки браунинг. Перевел
предохранитель с "sur" на "feu" ["безопасно"... "огонь" (фр.)]. Расставив
ноги для устойчивости, зажмурился. И вдруг, быстро поднеся обеими руками
револьвер к правому виску, он нажал гашетку.
- Что это? - тревожно спрашивает Анна Фридриховна.
- А это твой студент застрелился, - небрежно шутит поручик. - Такие все
сволочи - эти студенты...
Но Анна Фридриховна вскакивает и бежит в коридор, поручик лениво
следует за ней. Из номера пятого кисло пахнет газами бездымного пороха.
Смотрят в замочную щелку - студент лежит на полу.
Через пять минут у подъезда гостиницы уже стоит черная, густая, жадная
толпа, и Арсений с озлоблением гонит посторонних с лестницы. В гостинице
суета. Слесарь взламывает дверь запертого номера, дворник бежит за
полицией, горничная - за доктором. Через некоторое время появляется
околоточный надзиратель, высокий, тонкий молодой человек с белыми
волосами, белыми ресницами и белыми усами. Он в мундире и в широчайших
шароварах, спускающихся до половины лакированных сапог. Он тотчас же
напирает грудью на публику и, выкативши светлые глаза, гремит
начальственно:
- Ос-сади назад! Р-р-разойдись! Я не понимаю, господа, что т-тут вы
нашли любопытного? Ровно ничего. Господин... убедительно прошу... А еще,
кажется, интеллигентный человек, в котелке... Что-с? А вот я тебе покажу
полицейский произвол-с. Михальчук, заметить этого. Эй, мальчишка, куда
лезешь. Я-ть!..
Дверь взломана. В номер входят надзиратель, Анна Фридриховна, поручик,
четверо детей, понятые, городовой, два дворника - впоследствии доктор.
Студент лежит на полу, уткнувшись лицом в серый коврик перед кроватью,
левая рука у него подогнута под грудь, правая откинута, револьвер валяется
в стороне. Под головой лужа темной крови, в правом виске круглая маленькая
дырочка. Свеча еще горит, и часы на ночном столике поспешно тикают.
Составляется короткий протокол в казенных словах, и к нему прилагается
оставленное самоубийцей письмо... Двое дворников и городовой несут труп
вниз по лестнице. Арсений светит, высоко подняв лампу над головой. Анна
Фридриховна, надзиратель и поручик смотрят сверху из окна в коридоре.
Несущие на повороте разладились в движениях, застряли между стеной и
перилами, и тот, который поддерживал сзади голову, опускает руки. Голова
резко стукается об одну ступеньку, о другую, о третью.
- Так его! Так его! - озлобленно кричит из окна хозяйка. - Так ему и
надо, подлецу! Я еще на чай дам!
- Какие вы кровожадные, мадам Зигмайер, - игриво замечает надзиратель
и, закрутив ус, скашивает глаза на его кончик.
- А еще бы! Теперь в
Стрелка дошла. Сейчас мы все это увидим. Нет, подожди: какая-то смешная
стыдливость заставила меня встать и запереть дверь на ключ. Прощай. Еще
два слова: а ведь темная душа собаки должна быть гораздо более
восприимчива к вибрациям мысли, чем человеческая... Не оттого ли они и
воют, почуяв покойника. А? Вот и эта собака, что лает внизу. Теперь она
уже чувствует тревогу. Но через минуту от центральной батареи моего мозга
побегут страшными скачками новые чудовищные токи и коснутся бедного мозга
собаки. И она завоет в нестерпимом, слепом ужасе... Прощай. Иду".
Студент запечатал письмо, аккуратно заткнул для чего-то пробкой
чернильницу, встал с кровати и достал из кармана тужурки браунинг. Перевел
предохранитель с "sur" на "feu" ["безопасно"... "огонь" (фр.)]. Расставив
ноги для устойчивости, зажмурился. И вдруг, быстро поднеся обеими руками
револьвер к правому виску, он нажал гашетку.
- Что это? - тревожно спрашивает Анна Фридриховна.
- А это твой студент застрелился, - небрежно шутит поручик. - Такие все
сволочи - эти студенты...
Но Анна Фридриховна вскакивает и бежит в коридор, поручик лениво
следует за ней. Из номера пятого кисло пахнет газами бездымного пороха.
Смотрят в замочную щелку - студент лежит на полу.
Через пять минут у подъезда гостиницы уже стоит черная, густая, жадная
толпа, и Арсений с озлоблением гонит посторонних с лестницы. В гостинице
суета. Слесарь взламывает дверь запертого номера, дворник бежит за
полицией, горничная - за доктором. Через некоторое время появляется
околоточный надзиратель, высокий, тонкий молодой человек с белыми
волосами, белыми ресницами и белыми усами. Он в мундире и в широчайших
шароварах, спускающихся до половины лакированных сапог. Он тотчас же
напирает грудью на публику и, выкативши светлые глаза, гремит
начальственно:
- Ос-сади назад! Р-р-разойдись! Я не понимаю, господа, что т-тут вы
нашли любопытного? Ровно ничего. Господин... убедительно прошу... А еще,
кажется, интеллигентный человек, в котелке... Что-с? А вот я тебе покажу
полицейский произвол-с. Михальчук, заметить этого. Эй, мальчишка, куда
лезешь. Я-ть!..
Дверь взломана. В номер входят надзиратель, Анна Фридриховна, поручик,
четверо детей, понятые, городовой, два дворника - впоследствии доктор.
Студент лежит на полу, уткнувшись лицом в серый коврик перед кроватью,
левая рука у него подогнута под грудь, правая откинута, револьвер валяется
в стороне. Под головой лужа темной крови, в правом виске круглая маленькая
дырочка. Свеча еще горит, и часы на ночном столике поспешно тикают.
Составляется короткий протокол в казенных словах, и к нему прилагается
оставленное самоубийцей письмо... Двое дворников и городовой несут труп
вниз по лестнице. Арсений светит, высоко подняв лампу над головой. Анна
Фридриховна, надзиратель и поручик смотрят сверху из окна в коридоре.
Несущие на повороте разладились в движениях, застряли между стеной и
перилами, и тот, который поддерживал сзади голову, опускает руки. Голова
резко стукается об одну ступеньку, о другую, о третью.
- Так его! Так его! - озлобленно кричит из окна хозяйка. - Так ему и
надо, подлецу! Я еще на чай дам!
- Какие вы кровожадные, мадам Зигмайер, - игриво замечает надзиратель
и, закрутив ус, скашивает глаза на его кончик.
- А еще бы! Теперь в