газету из-за него попадешь. Я женщина бедная,
трудящая, а теперь из-за него люди будут мою гостиницу обегать.
- Это конечно, - любезно соглашается надзиратель. - И удивляюсь я на
этих господ студентов. Учиться не хочут, красные флаги какие-то
выбрасывают, стреляются. Не хочут понять, каково это ихним родителям. Ну,
еще бедные - черт с ними, прельщаются на жидовские деньги. Но ведь и
порядочные туда же, сыновья дворян, священников, купцов... Нар-род!
Однако, мадам, пожелав вам всего хорошего...
- Нет, нет, нет, нет, ни за что! - схватывается хозяйка. - У нас сейчас
ужин... селедочка. А так я вас ни за что не пущу.
- Собственно говоря... - мнется околоточный. - А впрочем, пожалуй. Я,
признаться, и так хотел зайти напротив к Нагурному перехватить
чего-нибудь. Наша служба, - говорит он, вежливо пропуская даму в дверь, -
наша служба тяжелая. Иногда и целый день во рту куска не бывает.
За ужином все трое пьют много водки. Анна Фридриховна, вся
раскрасневшаяся, с сияющими глазами и губами как кровь, сняла под столом
одну туфлю и горячей ногой в чулке жмет ногу околоточному. Поручик
хмурится, ревнует и все пытается рассказать о том, как "у нас в полку".
Околоточный же не слушает его, перебивает и рассказывает о потрясающих
случаях "у нас в полиции". Каждый из них старается быть как можно
небрежнее и невнимательнее к другому, и оба они похожи на двух только что
встретившихся во дворе кобелей.
- Вот вы все - "у нас в полку", - говорит, глядя не на поручика, а на
хозяйку, надзиратель. - А позвольте полюбопытствовать, почему вы вышли из
военной службы?
- Позвольте-с, - возражает обидчиво поручик. - Однако я вас не
спрашиваю, как вы дошли до полиции? Как дошли вы до жизни такой?
Но тут Анна Фридриховна вытаскивает из угла музыкальный ящик "Монопан"
и заставляет Чижевича вертеть ручку. После небольших упрашиваний
околоточный танцует с ней польку - она скачет, как девочка, а на лбу у нее
прыгают крутые кудряшки. Затем вертит ручку околоточный, а танцует
поручик, прикрутив руку хозяйки к своему левому боку и высоко задрав
голову. Танцует и Алечка с опущенными ресницами и своей странной,
нежно-развратной улыбкой на губах.
Околоточный уже окончательно прощается, когда появляется Ромка.
- Да-а... Я студента провожал, а вы без меня-а-а. Я, как соба-а-ака...
А то, что было прежде студентом, уже лежит в холодном подвале
анатомического театра, на цинковом ящике, на льду, - лежит, освещенное
газовым рожком, обнаженное, желтое, отвратительное. На правой голой ноге
выше щиколотки толстыми чернильными цифрами у него написано: 14. Это его
номер в анатомическом театре.
1906
Александр Куприн.
Святая ложь
-----------------------------------------------------------------------
В кн.: "А.И.Куприн. Избранные сочинения".
М., "Художественная литература", 1985.
OCR & spellcheck by HarryFan, 7 February 2001
-----------------------------------------------------------------------
Иван Иванович Семенюта - вовсе не дурной человек. Он трезв, усерден,
набожен, не пьет, не курит, не чувствует влечения ни к картам, ни к
женщинам. Но он самый типичный из неудачников. На всем его существе лежит
роковая черта какой-то растерянной робости, и, должно быть, именно за эту
черту его постоянно бьет то
трудящая, а теперь из-за него люди будут мою гостиницу обегать.
- Это конечно, - любезно соглашается надзиратель. - И удивляюсь я на
этих господ студентов. Учиться не хочут, красные флаги какие-то
выбрасывают, стреляются. Не хочут понять, каково это ихним родителям. Ну,
еще бедные - черт с ними, прельщаются на жидовские деньги. Но ведь и
порядочные туда же, сыновья дворян, священников, купцов... Нар-род!
Однако, мадам, пожелав вам всего хорошего...
- Нет, нет, нет, нет, ни за что! - схватывается хозяйка. - У нас сейчас
ужин... селедочка. А так я вас ни за что не пущу.
- Собственно говоря... - мнется околоточный. - А впрочем, пожалуй. Я,
признаться, и так хотел зайти напротив к Нагурному перехватить
чего-нибудь. Наша служба, - говорит он, вежливо пропуская даму в дверь, -
наша служба тяжелая. Иногда и целый день во рту куска не бывает.
За ужином все трое пьют много водки. Анна Фридриховна, вся
раскрасневшаяся, с сияющими глазами и губами как кровь, сняла под столом
одну туфлю и горячей ногой в чулке жмет ногу околоточному. Поручик
хмурится, ревнует и все пытается рассказать о том, как "у нас в полку".
Околоточный же не слушает его, перебивает и рассказывает о потрясающих
случаях "у нас в полиции". Каждый из них старается быть как можно
небрежнее и невнимательнее к другому, и оба они похожи на двух только что
встретившихся во дворе кобелей.
- Вот вы все - "у нас в полку", - говорит, глядя не на поручика, а на
хозяйку, надзиратель. - А позвольте полюбопытствовать, почему вы вышли из
военной службы?
- Позвольте-с, - возражает обидчиво поручик. - Однако я вас не
спрашиваю, как вы дошли до полиции? Как дошли вы до жизни такой?
Но тут Анна Фридриховна вытаскивает из угла музыкальный ящик "Монопан"
и заставляет Чижевича вертеть ручку. После небольших упрашиваний
околоточный танцует с ней польку - она скачет, как девочка, а на лбу у нее
прыгают крутые кудряшки. Затем вертит ручку околоточный, а танцует
поручик, прикрутив руку хозяйки к своему левому боку и высоко задрав
голову. Танцует и Алечка с опущенными ресницами и своей странной,
нежно-развратной улыбкой на губах.
Околоточный уже окончательно прощается, когда появляется Ромка.
- Да-а... Я студента провожал, а вы без меня-а-а. Я, как соба-а-ака...
А то, что было прежде студентом, уже лежит в холодном подвале
анатомического театра, на цинковом ящике, на льду, - лежит, освещенное
газовым рожком, обнаженное, желтое, отвратительное. На правой голой ноге
выше щиколотки толстыми чернильными цифрами у него написано: 14. Это его
номер в анатомическом театре.
1906
Александр Куприн.
Святая ложь
-----------------------------------------------------------------------
В кн.: "А.И.Куприн. Избранные сочинения".
М., "Художественная литература", 1985.
OCR & spellcheck by HarryFan, 7 February 2001
-----------------------------------------------------------------------
Иван Иванович Семенюта - вовсе не дурной человек. Он трезв, усерден,
набожен, не пьет, не курит, не чувствует влечения ни к картам, ни к
женщинам. Но он самый типичный из неудачников. На всем его существе лежит
роковая черта какой-то растерянной робости, и, должно быть, именно за эту
черту его постоянно бьет то