чти детях, которые отказывались
надевать повязку на глаза перед расстрелом. Я сам видел людей, перенесших
пытки и не сказавших ни слова. И все это родилось внезапно, появилось в
каком-то бурном дыхании. Из яиц индюшек вдруг выклевывались орлята. Как
недолог, но как чудесен и героичен был их полет к пылающему солнцу
свободы! Я видел, как в детях, в гимназистах, в школьниках просыпалось и
загоралось священное уважение к своему радостному, гордому, свободному
"я", именно к тому, что из нас вытравила духовная нищета и трепетная
родительская мораль. Ну - и к черту нас!
Сейчас без восьми девять. Ровно в девять со мной будет кончено. Собака
лает на дворе - раз, два, потом помолчит и - раз, два, три. Может быть,
когда угаснет мое сознание и вместе с ним навеки исчезнет для меня все:
города, площади, пароходные свистки, утра и вечера, номера гостиниц,
тиканье часов, люди, звери, воздух, свет и тьма, время и пространство, и
не будет ничего, даже не будет мысли об этом "ничего", - может быть, эта
собака долго будет лаять нынешним вечером - сначала два раза, потом три.
Девять без пяти минут. Смешная идея меня занимает. Я думаю: мысль
человека - это как бы ток от таинственного, еще неведомого центра, это
какая-то широкая напряженная вибрация невесомой материи, разлитой в
мировом пространстве и проникающей одинаково легко между атомами камня,
железа и воздуха. Вот мысль вышла из моего мозга, и вся мировая сфера
задрожала, заколебалась вокруг меня, как вода от брошенного камня, как
звук вокруг звенящей струны. И мне думается, что вот человек уходит,
сознание его уже потухло, но мысль его еще остается, еще дрожит в прежнем
месте. Может быть, мысли и сны всех людей, бывших до меня в этой длинной,
мрачной комнате, еще реют вокруг меня и тайно направляют мою волю? И,
может быть, завтра случайный посетитель этого номера задумается внезапно о
жизни, о смерти, о самоубийстве, потому что я оставлю здесь после себя мою
мысль? И, почем знать, может быть, не завися ни от веса, ни от времени, ни
от преград материи, мои мысли в один и тот же момент ловятся
таинственными, чуткими, но бессознательными приемниками в мозгу обитателя
Марса, так же как и в мозгу собаки, лающей на дворе? Ах, я думаю, что
ничто в мире не пропадает, - ничто! - не только сказанное, но и
подуманное. Все наши дела, слова и мысли - это ручейки, тонкие подземные
ключи. Мне кажется, я вижу, как они встречаются, сливаются в родники,
просачиваются наверх, стекаются в речки - и вот уже мчатся бешено и широко
в неодолимой Реке жизни. Река жизни - как это громадно! Все она смоет рано
или поздно, снесет все твердыни, оковавшие свободу духа. И где была раньше
отмель пошлости - там сделается величайшая глубина героизма. Вот сейчас
она увлечет меня в непонятную, холодную даль, а может быть, не далее как
через год она хлынет на весь этот огромный город, и потопит его, и унесет
с собою не только его развалины, но и самое его имя!
А может быть, все это смешно, что я пишу. Осталось две минуты. Горит
свечка, часы торопливо постукивают передо мною. Собака все еще лает. А
что, если ничего не останется ни от меня, ни во мне, но останется только
одно, самое последнее ощущение - может быть, боль, может быть, звук
выстрела, может быть, голый, дикий ужас, но останется навсегда, на тысячи
миллионов веков, возведенн
надевать повязку на глаза перед расстрелом. Я сам видел людей, перенесших
пытки и не сказавших ни слова. И все это родилось внезапно, появилось в
каком-то бурном дыхании. Из яиц индюшек вдруг выклевывались орлята. Как
недолог, но как чудесен и героичен был их полет к пылающему солнцу
свободы! Я видел, как в детях, в гимназистах, в школьниках просыпалось и
загоралось священное уважение к своему радостному, гордому, свободному
"я", именно к тому, что из нас вытравила духовная нищета и трепетная
родительская мораль. Ну - и к черту нас!
Сейчас без восьми девять. Ровно в девять со мной будет кончено. Собака
лает на дворе - раз, два, потом помолчит и - раз, два, три. Может быть,
когда угаснет мое сознание и вместе с ним навеки исчезнет для меня все:
города, площади, пароходные свистки, утра и вечера, номера гостиниц,
тиканье часов, люди, звери, воздух, свет и тьма, время и пространство, и
не будет ничего, даже не будет мысли об этом "ничего", - может быть, эта
собака долго будет лаять нынешним вечером - сначала два раза, потом три.
Девять без пяти минут. Смешная идея меня занимает. Я думаю: мысль
человека - это как бы ток от таинственного, еще неведомого центра, это
какая-то широкая напряженная вибрация невесомой материи, разлитой в
мировом пространстве и проникающей одинаково легко между атомами камня,
железа и воздуха. Вот мысль вышла из моего мозга, и вся мировая сфера
задрожала, заколебалась вокруг меня, как вода от брошенного камня, как
звук вокруг звенящей струны. И мне думается, что вот человек уходит,
сознание его уже потухло, но мысль его еще остается, еще дрожит в прежнем
месте. Может быть, мысли и сны всех людей, бывших до меня в этой длинной,
мрачной комнате, еще реют вокруг меня и тайно направляют мою волю? И,
может быть, завтра случайный посетитель этого номера задумается внезапно о
жизни, о смерти, о самоубийстве, потому что я оставлю здесь после себя мою
мысль? И, почем знать, может быть, не завися ни от веса, ни от времени, ни
от преград материи, мои мысли в один и тот же момент ловятся
таинственными, чуткими, но бессознательными приемниками в мозгу обитателя
Марса, так же как и в мозгу собаки, лающей на дворе? Ах, я думаю, что
ничто в мире не пропадает, - ничто! - не только сказанное, но и
подуманное. Все наши дела, слова и мысли - это ручейки, тонкие подземные
ключи. Мне кажется, я вижу, как они встречаются, сливаются в родники,
просачиваются наверх, стекаются в речки - и вот уже мчатся бешено и широко
в неодолимой Реке жизни. Река жизни - как это громадно! Все она смоет рано
или поздно, снесет все твердыни, оковавшие свободу духа. И где была раньше
отмель пошлости - там сделается величайшая глубина героизма. Вот сейчас
она увлечет меня в непонятную, холодную даль, а может быть, не далее как
через год она хлынет на весь этот огромный город, и потопит его, и унесет
с собою не только его развалины, но и самое его имя!
А может быть, все это смешно, что я пишу. Осталось две минуты. Горит
свечка, часы торопливо постукивают передо мною. Собака все еще лает. А
что, если ничего не останется ни от меня, ни во мне, но останется только
одно, самое последнее ощущение - может быть, боль, может быть, звук
выстрела, может быть, голый, дикий ужас, но останется навсегда, на тысячи
миллионов веков, возведенн