, задавленным голосом,
как будто в горле у пего застряла корка черного хлеба. Щеголяя мастерством
быстрого чтения, он выкрикивал одним духом столько текста, сколько мог,
причем сливал все слова, целые предложения, даже новые строчки в одно
длинное, в сотню слогов, непонятное слово. Изредка он останавливался на
секунду, чтобы набрать в грудь воздуха, и тогда начальное слово следующей
фразы он произносил с большой растяжкой, театрально удваивая согласные
звуки, и лишь после этого, точно приобретя необходимый ему размах, с
разбегу сыпал частой дробью непонятных звуков, "Ак-кискимен, обитаяй в
тайных...", "Ик-кам-мень его прибежище заяцам тра-та-та-та..." -
вырывалось отдельными восклицаниями.
Иван Вианорыч подошел к свечному прилавку. Церковный староста -
благообразный тучный старик, весь точно серебряный от чисто вымытых,
картинно расчесанных седин - звякал среди напряженной тишины медяками,
укладывая их в стопочки.
- Михал Михалычу! - сказал Наседкин, протягивая через прилавок руку.
- А! Иван Вианорыч! - сдержанным ласковым баском ответил староста. -
Все ли в добром здоровьичке? А мне, того, как его... надо с вами
поговорить о чем-то, - прибавил он, понижая голос и заслоняясь ладонью от
свечки, чтобы лучше разглядеть из темноты лицо Наседкина. - Ты, отец,
подожди меня малость после ефимонов... Ладно?
- Отчего ж... Я подожду.
Степенно шаркая калошами по плитяному полу, Иван Вианорыч пробрался на
свое обычное место, за правым клиросом у образа Всех Святителей, которое
он, по праву давности и почета, занимал уже девятый год. Там стоял, сложив
руки на животе и тяжело вздыхая, рослый бородатый мужик в белом дубленом
тулупе, пахнувшем бараном и терпкой кислятиной. Со строгим видом, пожевав
губами, Иван Вианорыч брезгливо тронул его за рукав.
- Ты что же это, любезный, распространился? Видишь - чужое место, а
лезешь, - сказал он сурово.
Мужик низко поклонился и с покорной суетливостью затоптался в сторону.
- Прости, батюшка, прости, Христа ради.
- Бог простит, - сухо ответил старик.
На клиросе задвигался желтый огонек свечки, от него робко вспыхнул
другой, третий. Теплые огненные язычки, постепенно рождаясь в темноте,
перешли снизу вверх, и невидимая до сих пор певческая капелла ясно и
весело озарилась светом среди скорбной темноты, наполнявшей церковь. Лица
дискантов, освещаемые снизу, с блестящими точками в глазах, с мягкими
контурами щек и подбородков, стали похожи на личики тех мурильевских
херувимов, которые поют у ног мадонны, держа развернутые ноты. У стоявших
сзади мужчин из-за темных усов бело и молодо сверкали зубы. Басы мощно
откашливались, рыча в глубине хора, как огромные, добродушные звери.
Пронесся тонкий, жужжащий звук камертона. Регент, любимец и баловень
купечества, лысый, маленький и толстый мужчина, в длинном сюртуке, более
широкий в заду, чем в плечах, топким голосом, бережно, точно сообщая хору
какую-то нежную тайну, задал тон. Толпа зашевелилась, протяжно вздохнула и
стихла.
- Помощник и покровитель бысть мне во спасение! - с чувством прошептал
Наседкин, опережая певчих, хорошо знакомые ему слова ирмоса.
Стройные, печальные звуки полились с клироса, но прежде, чем преодолеть
огромную пустоту купола, оттолкнулись от каменных стен, и в первые
мгновения казалось, будто во всех уголках темного храма запело
как будто в горле у пего застряла корка черного хлеба. Щеголяя мастерством
быстрого чтения, он выкрикивал одним духом столько текста, сколько мог,
причем сливал все слова, целые предложения, даже новые строчки в одно
длинное, в сотню слогов, непонятное слово. Изредка он останавливался на
секунду, чтобы набрать в грудь воздуха, и тогда начальное слово следующей
фразы он произносил с большой растяжкой, театрально удваивая согласные
звуки, и лишь после этого, точно приобретя необходимый ему размах, с
разбегу сыпал частой дробью непонятных звуков, "Ак-кискимен, обитаяй в
тайных...", "Ик-кам-мень его прибежище заяцам тра-та-та-та..." -
вырывалось отдельными восклицаниями.
Иван Вианорыч подошел к свечному прилавку. Церковный староста -
благообразный тучный старик, весь точно серебряный от чисто вымытых,
картинно расчесанных седин - звякал среди напряженной тишины медяками,
укладывая их в стопочки.
- Михал Михалычу! - сказал Наседкин, протягивая через прилавок руку.
- А! Иван Вианорыч! - сдержанным ласковым баском ответил староста. -
Все ли в добром здоровьичке? А мне, того, как его... надо с вами
поговорить о чем-то, - прибавил он, понижая голос и заслоняясь ладонью от
свечки, чтобы лучше разглядеть из темноты лицо Наседкина. - Ты, отец,
подожди меня малость после ефимонов... Ладно?
- Отчего ж... Я подожду.
Степенно шаркая калошами по плитяному полу, Иван Вианорыч пробрался на
свое обычное место, за правым клиросом у образа Всех Святителей, которое
он, по праву давности и почета, занимал уже девятый год. Там стоял, сложив
руки на животе и тяжело вздыхая, рослый бородатый мужик в белом дубленом
тулупе, пахнувшем бараном и терпкой кислятиной. Со строгим видом, пожевав
губами, Иван Вианорыч брезгливо тронул его за рукав.
- Ты что же это, любезный, распространился? Видишь - чужое место, а
лезешь, - сказал он сурово.
Мужик низко поклонился и с покорной суетливостью затоптался в сторону.
- Прости, батюшка, прости, Христа ради.
- Бог простит, - сухо ответил старик.
На клиросе задвигался желтый огонек свечки, от него робко вспыхнул
другой, третий. Теплые огненные язычки, постепенно рождаясь в темноте,
перешли снизу вверх, и невидимая до сих пор певческая капелла ясно и
весело озарилась светом среди скорбной темноты, наполнявшей церковь. Лица
дискантов, освещаемые снизу, с блестящими точками в глазах, с мягкими
контурами щек и подбородков, стали похожи на личики тех мурильевских
херувимов, которые поют у ног мадонны, держа развернутые ноты. У стоявших
сзади мужчин из-за темных усов бело и молодо сверкали зубы. Басы мощно
откашливались, рыча в глубине хора, как огромные, добродушные звери.
Пронесся тонкий, жужжащий звук камертона. Регент, любимец и баловень
купечества, лысый, маленький и толстый мужчина, в длинном сюртуке, более
широкий в заду, чем в плечах, топким голосом, бережно, точно сообщая хору
какую-то нежную тайну, задал тон. Толпа зашевелилась, протяжно вздохнула и
стихла.
- Помощник и покровитель бысть мне во спасение! - с чувством прошептал
Наседкин, опережая певчих, хорошо знакомые ему слова ирмоса.
Стройные, печальные звуки полились с клироса, но прежде, чем преодолеть
огромную пустоту купола, оттолкнулись от каменных стен, и в первые
мгновения казалось, будто во всех уголках темного храма запело