жену в своей спальне с красавцем приказчиком. Говорили, что он был
заранее предупрежден анонимным письмом. Приказчика он не тронул, велел ему
только ползти на четвереньках через все комнаты до выходной двери. Но над
женой он вдоволь натешил свою звериную, хамскую душу. Свалив ее с ног
кулаками, он до устали бил ее огромными коваными сапожищами, потом созвал
всю мужскую прислугу, приказал раздеть жену догола, и сам, поочередно с
кучером, стегал кнутом ее прекрасное тело, обратив его под конец в
сплошной кусок кровавого мяса.
С тех пор прошло два года. Сильная натура молодой женщины каким-то
чудом выдержала это истязание, но душа сломилась и стала рабской. Жена
Щербачева отказалась от людей, никуда не ездила и никого у себя не
принимала. Лишь изредка появлялась она в церкви, вызывая шепот мещанского
любопытства между городскими сплетниками. Рассказывали, что Щербачев после
той ужасной ночи не сказал более с женой ни одного слова, а если уезжал
куда-нибудь, то запирал ее на ключ и приказывал ложиться на ночь у ее
дверей дворникам.
- "Бог-то все заранее расчислил! - набожно и злорадно думал Наседкин,
косясь на степную нишу, в которой едва темнела высокая женская фигура. -
Кабы не нашлись вовремя добрые люди, ты бы и теперь, вместо молитвы и
воздыхания сердечного, хвосты бы с кем-нибудь трепала. А так-то оно лучше,
по-хорошему, по-христиански... О господи, прости мои согрешения... Ничего,
помолись, матушка. Молитва-то - она сердце умягчает и от зла отгоняет..."
- Слезы блудницы, Щедре, и аз предлагаю: очисти мя, спасе,
благоутробием твоим! - кротким, старчески простым голосом выговаривал
маленький священник.
- Помилуй мя, боже! - глубоким стоном сокрушения ответил ему хор.
Плечи Щербачевой вдруг затряслись. Закрыв лицо ладонями, она быстро
опустилась на колени, точно упала.
"И я тоже, и я, господи! Слезы блудницы предлагаю!" - со смиренным
самоунижением подумал Иван Вианорыч. Но смирение его было легкое,
приятное. Глубоко в душе он знал про самого себя, что жизнь его чиста и
дела беспорочны, что он честно прослужил тридцать пять лет своему
отечеству, что он строго блюдет посты и обличает беззаконие. Не
осмеливаясь выпускать этих самолюбивых мыслей на поверхность сознания,
притворяясь перед самим собой, что их вовсе нет в его сердце, он все-таки
с гордостью верил, что ему уготовано в будущей жизни теплое, радостное
место, вроде того, которое ему общий почет и собственные заслуги отвели в
церкви, под образом Всех Святителей.
Слезы стояли у него в груди, щипали глаза, но не шли. Тогда, пристально
смотря на огонь свечки, он стал напрягать горло, как при зевоте, и часто
дышать, и наконец они потекли сами - обильные, благодатные, освежающие
слезы...
Служение кончилось. Народ медленно, в молчании расходился. Отец Евгений
вышел из алтаря, с трудом передвигая ревматическими ногами, и, узнав
Наседкина, ласково кивнул ему головой. Прошла робко, неуверенной походкой,
странно не идущей к ее роскошной фигуре, купчиха Щербачева... Иван
Вианорыч вышел последним, вместе с церковным старостой.
- Чудесно читает ефимоны отец Евгений, - сказал, спускаясь по
ступенькам, староста. - До того вразумительно. Так всю тебе душу и
пробирает.
- Отлично читает, - согласился Наседкин. - Про какое дело-то вы хотели,
Михал Михалыч?
-
заранее предупрежден анонимным письмом. Приказчика он не тронул, велел ему
только ползти на четвереньках через все комнаты до выходной двери. Но над
женой он вдоволь натешил свою звериную, хамскую душу. Свалив ее с ног
кулаками, он до устали бил ее огромными коваными сапожищами, потом созвал
всю мужскую прислугу, приказал раздеть жену догола, и сам, поочередно с
кучером, стегал кнутом ее прекрасное тело, обратив его под конец в
сплошной кусок кровавого мяса.
С тех пор прошло два года. Сильная натура молодой женщины каким-то
чудом выдержала это истязание, но душа сломилась и стала рабской. Жена
Щербачева отказалась от людей, никуда не ездила и никого у себя не
принимала. Лишь изредка появлялась она в церкви, вызывая шепот мещанского
любопытства между городскими сплетниками. Рассказывали, что Щербачев после
той ужасной ночи не сказал более с женой ни одного слова, а если уезжал
куда-нибудь, то запирал ее на ключ и приказывал ложиться на ночь у ее
дверей дворникам.
- "Бог-то все заранее расчислил! - набожно и злорадно думал Наседкин,
косясь на степную нишу, в которой едва темнела высокая женская фигура. -
Кабы не нашлись вовремя добрые люди, ты бы и теперь, вместо молитвы и
воздыхания сердечного, хвосты бы с кем-нибудь трепала. А так-то оно лучше,
по-хорошему, по-христиански... О господи, прости мои согрешения... Ничего,
помолись, матушка. Молитва-то - она сердце умягчает и от зла отгоняет..."
- Слезы блудницы, Щедре, и аз предлагаю: очисти мя, спасе,
благоутробием твоим! - кротким, старчески простым голосом выговаривал
маленький священник.
- Помилуй мя, боже! - глубоким стоном сокрушения ответил ему хор.
Плечи Щербачевой вдруг затряслись. Закрыв лицо ладонями, она быстро
опустилась на колени, точно упала.
"И я тоже, и я, господи! Слезы блудницы предлагаю!" - со смиренным
самоунижением подумал Иван Вианорыч. Но смирение его было легкое,
приятное. Глубоко в душе он знал про самого себя, что жизнь его чиста и
дела беспорочны, что он честно прослужил тридцать пять лет своему
отечеству, что он строго блюдет посты и обличает беззаконие. Не
осмеливаясь выпускать этих самолюбивых мыслей на поверхность сознания,
притворяясь перед самим собой, что их вовсе нет в его сердце, он все-таки
с гордостью верил, что ему уготовано в будущей жизни теплое, радостное
место, вроде того, которое ему общий почет и собственные заслуги отвели в
церкви, под образом Всех Святителей.
Слезы стояли у него в груди, щипали глаза, но не шли. Тогда, пристально
смотря на огонь свечки, он стал напрягать горло, как при зевоте, и часто
дышать, и наконец они потекли сами - обильные, благодатные, освежающие
слезы...
Служение кончилось. Народ медленно, в молчании расходился. Отец Евгений
вышел из алтаря, с трудом передвигая ревматическими ногами, и, узнав
Наседкина, ласково кивнул ему головой. Прошла робко, неуверенной походкой,
странно не идущей к ее роскошной фигуре, купчиха Щербачева... Иван
Вианорыч вышел последним, вместе с церковным старостой.
- Чудесно читает ефимоны отец Евгений, - сказал, спускаясь по
ступенькам, староста. - До того вразумительно. Так всю тебе душу и
пробирает.
- Отлично читает, - согласился Наседкин. - Про какое дело-то вы хотели,
Михал Михалыч?
-