, вступая
один за другим, несколько хоров.
Из алтаря вышел, щуря на народ голубые близорукие глаза, второй
соборный священник, о. Евгений - маленький, чистенький старичок, похожий
лицом на Николая-угодника, как его пишут на образах. Он был в одной
траурной епитрахили поверх черной рясы, и эта простота церковной одежды, и
слабая, утомленная походка священника, и его прищуренные глаза -
трогательно шли к покаянному настроению толпы и к тишине и к темноте
собора.
Певчие замолчали, и вслед за ними замолкли один за другим невидимые
хоры в углах и в куполе. Тихим, слегка вздрагивающим, умоляющим голосом,
так странно не похожим своей естественностью на обычные церковные
возгласы, священник проговорил первые слова великого канона:
- Откуда начну плаката окаянного моего жития деяний? Кое положу начало,
Христе, нынешнему рыданию?..
- Помилуй мя, боже, помилуй мя! - скорбно заплакал хор.
"Нынешнему рыданию! - повторил мысленно Иван Вианорыч, почувствовав в
затылке у себя холодную волну. - Какие слова!.."
Воображение вдруг нарисовало ему древнего, согбенного годами,
благодушного схимника. Вот он пришел в свою убогую келью, поздним вечером,
после утомительной службы, едва держась на больных ногах, принеся в
складках своей одежды, украшенной знаками смерти, запах ладана и воска.
Молчание, полумрак... слабо дрожит огонек свечи перед темными образами...
на полу, вместо ложа, раскрытый гроб... Со стоном боли становится
отшельник на израненные, натруженные колени. Впереди целая ночь молитвы,
страстных вздохов, горьких и сладостных рыданий, сотрясающих хилое тело.
И, уже предчувствуя близость блаженных слез, старец перебирает в уме всю
свою невинную, омытую ежедневным плачем жизнь и ждет вдохновения молитвы.
"Откуда начну плаката!"...
"Нет! Уйду в монастырь, на покой! - вдруг решил растроганный Иван
Вианорыч. - Дом, проценты... Зачем все это?"
- Осквернив плоти моея ризу и окалях, еже по образу, спасе, и по
подобию, - читал священник.
"Уйду. Вот возьму и уйду. Там тишина, благолепие, смирение, а здесь...
о господи!.. Ненавидят друг друга, клевещут, интригуют... Ну, положим, я
свою каплю добра несу на пользу общую: кого надо, остерегу, предупрежу,
открою глаза, наставлю на путь. Да ведь и о себе надо подумать
когда-нибудь, смерть-то - она не ждет, и о своей душе надо порадеть, вот
что!"
Около Наседкина зашелестело шелком женское платье. Высокая дама в
простом черном костюме прошла вперед, к самому клиросу, и стала в глубокой
нише, слившись с ее темнотой. Но на мгновение Иван Вианорыч успел
разглядеть прекрасное белое лицо и большие печальные глаза под тонкими
бровями.
Всему городу, - а Ивану Вианорычу больше других, - была известна
трагическая история этой женщины. Ее выдали из бедной купеческой семьи
замуж за местного миллионера-лесопромышленника Щербачева, вдовца, человека
старше ее лет на сорок, про которого говорили, что он побоями вогнал в
гроб двух своих первых жен. Несмотря на то что Щербачеву подходило уже под
шестьдесят, он был необычайно крепок здоровьем и так силен физически, что
во время своих обычных безобразных запоев разбивал кулаком мраморные
столики в ресторанах и один выворачивал уличные фонари. Однажды,
собравшись в дальний уезд по делам, он нежданно вернулся с дороги домой и
застал
один за другим, несколько хоров.
Из алтаря вышел, щуря на народ голубые близорукие глаза, второй
соборный священник, о. Евгений - маленький, чистенький старичок, похожий
лицом на Николая-угодника, как его пишут на образах. Он был в одной
траурной епитрахили поверх черной рясы, и эта простота церковной одежды, и
слабая, утомленная походка священника, и его прищуренные глаза -
трогательно шли к покаянному настроению толпы и к тишине и к темноте
собора.
Певчие замолчали, и вслед за ними замолкли один за другим невидимые
хоры в углах и в куполе. Тихим, слегка вздрагивающим, умоляющим голосом,
так странно не похожим своей естественностью на обычные церковные
возгласы, священник проговорил первые слова великого канона:
- Откуда начну плаката окаянного моего жития деяний? Кое положу начало,
Христе, нынешнему рыданию?..
- Помилуй мя, боже, помилуй мя! - скорбно заплакал хор.
"Нынешнему рыданию! - повторил мысленно Иван Вианорыч, почувствовав в
затылке у себя холодную волну. - Какие слова!.."
Воображение вдруг нарисовало ему древнего, согбенного годами,
благодушного схимника. Вот он пришел в свою убогую келью, поздним вечером,
после утомительной службы, едва держась на больных ногах, принеся в
складках своей одежды, украшенной знаками смерти, запах ладана и воска.
Молчание, полумрак... слабо дрожит огонек свечи перед темными образами...
на полу, вместо ложа, раскрытый гроб... Со стоном боли становится
отшельник на израненные, натруженные колени. Впереди целая ночь молитвы,
страстных вздохов, горьких и сладостных рыданий, сотрясающих хилое тело.
И, уже предчувствуя близость блаженных слез, старец перебирает в уме всю
свою невинную, омытую ежедневным плачем жизнь и ждет вдохновения молитвы.
"Откуда начну плаката!"...
"Нет! Уйду в монастырь, на покой! - вдруг решил растроганный Иван
Вианорыч. - Дом, проценты... Зачем все это?"
- Осквернив плоти моея ризу и окалях, еже по образу, спасе, и по
подобию, - читал священник.
"Уйду. Вот возьму и уйду. Там тишина, благолепие, смирение, а здесь...
о господи!.. Ненавидят друг друга, клевещут, интригуют... Ну, положим, я
свою каплю добра несу на пользу общую: кого надо, остерегу, предупрежу,
открою глаза, наставлю на путь. Да ведь и о себе надо подумать
когда-нибудь, смерть-то - она не ждет, и о своей душе надо порадеть, вот
что!"
Около Наседкина зашелестело шелком женское платье. Высокая дама в
простом черном костюме прошла вперед, к самому клиросу, и стала в глубокой
нише, слившись с ее темнотой. Но на мгновение Иван Вианорыч успел
разглядеть прекрасное белое лицо и большие печальные глаза под тонкими
бровями.
Всему городу, - а Ивану Вианорычу больше других, - была известна
трагическая история этой женщины. Ее выдали из бедной купеческой семьи
замуж за местного миллионера-лесопромышленника Щербачева, вдовца, человека
старше ее лет на сорок, про которого говорили, что он побоями вогнал в
гроб двух своих первых жен. Несмотря на то что Щербачеву подходило уже под
шестьдесят, он был необычайно крепок здоровьем и так силен физически, что
во время своих обычных безобразных запоев разбивал кулаком мраморные
столики в ресторанах и один выворачивал уличные фонари. Однажды,
собравшись в дальний уезд по делам, он нежданно вернулся с дороги домой и
застал