жия!.. Голубеночки ж вы мои... миленькие!.. Стопочки
ваши целую... Калека я...
И он в самом деле, ползая на коленях и не выпуская из рук сапог Кузьмы,
так исступленно целовал их, как будто в этом одном заключалось его
спасение. Кузьма медленно оглянулся назад на толпу.
- Черт с ним! - вяло произнес какой-то древний старик, стоявший
впереди.
- Черт с ним! - подхватило несколько голосов. - Може, и не он. Это
крешевские, ихний и конь был!.. Чего там?.. Отпустить Козла... Это
крешевские... допросить старосту...
Козел продолжал ползать на коленях от одного мужика к другому. От ужаса
близкой и жестокой смерти он уже перешел к блаженной радости, но нарочно
из угодливости притворялся непонимающим. Слезы бежали по его безобразно
кривившемуся лицу. Он хватал, не разбирая, чьи-то жесткие мозолистые руки,
чьи-то вонючие сапоги и взасос, жадно целовал их. Василь стоял, бледный и
неподвижный, с горящими глазами. Он не отрывался от страшного лица Бузыги,
ища и боясь его взгляда.
- Уходи! - сурово сказал Кузьма Сотник и толкнул старика ногой в спину.
- Уходи и ты, Васильке!.. Бузыга! - крикнул он тотчас же, повернувшись к
умиравшему конокраду. - Слышь! Я тебя в последний раз спрашиваю: кто с
тобой был?
Толпа опять надвинулась ближе. Та же самая сила, которая только что
выбросила Козла и мальчика вперед, теперь несла их назад, и встречные люди
нетерпеливо давали им дорогу, так как они мешали их напряженному вниманию.
Сквозь мягкую и плотную преграду человеческих тел Василь слышал глухой,
точно задавленный бас Кузьмы, продолжавшего допрашивать Бузыгу. Вдруг
прежний тонкий истеричный голос крикнул над самой головой мальчика:
- Бей Бузыгу!..
Все, что стояли сзади, тяжело навалились, тесня передних, и горячо
задышали. Козел с Василем очутились на свободе.
- Господи, царица наша небесная! - радостно бормотал старик, одним
обрубком вытирая слезы, а другим торопливо крестясь. - Василь, родненький
ты мой! Господи!.. Выскочили мы с тобой... Василь!.. Господи... выскочили!
Что ж ты стоишь? Бежим до хаты!..
- Иди, я не пойду, - мрачно сказал Василь.
Он, казалось, был не в силах отвести свои горящие глаза от черной,
неподвижной, страшно молчаливой толпы. Его побелевшие губы шептали, дрожа
и дергаясь, какие-то непонятные слова.
- Василько, ходим же! - умолял Козел, хватая внука за руку.
В это время черная масса дрогнула и закачалась, точно лес под внезапно
налетевшим ветром. Глухой и короткий стон яростно прокатился над ней. В
один миг она тесно сжалась, и тотчас же опять раздалась, разорвавшись
клочьями, и опять сжалась. И, оглушая друг друга неистовыми криками, люди
сплелись в безобразной свалке.
- Василь, миленький, ради бога! - бормотал заплетающимся языком старик.
- Пойдем... убьют ведь нас!..
Ему удалось с трудом оттащить мальчика от лужайки. Но на углу Василь,
пораженный внезапно наступившей тишиной, вырвался от деда и оглянулся
назад.
Толпа не бурлила больше. Она стояла неподвижным, черным кольцом и уже
начинала таять: отдельные фигуры - понурые, с робкими движениями, точно
прячась и стыдясь, медленно расползались в разные стороны.
- Господи, помяни раба твоего, грешного Левонтия, и учини его в рай, -
привычной нищенской скороговоркой зашептал Козел. - Убили Бузыгу, - сказал
он с притворной печалью.
Он знал, что народный гнев уже достаточно насытился кровью и
ваши целую... Калека я...
И он в самом деле, ползая на коленях и не выпуская из рук сапог Кузьмы,
так исступленно целовал их, как будто в этом одном заключалось его
спасение. Кузьма медленно оглянулся назад на толпу.
- Черт с ним! - вяло произнес какой-то древний старик, стоявший
впереди.
- Черт с ним! - подхватило несколько голосов. - Може, и не он. Это
крешевские, ихний и конь был!.. Чего там?.. Отпустить Козла... Это
крешевские... допросить старосту...
Козел продолжал ползать на коленях от одного мужика к другому. От ужаса
близкой и жестокой смерти он уже перешел к блаженной радости, но нарочно
из угодливости притворялся непонимающим. Слезы бежали по его безобразно
кривившемуся лицу. Он хватал, не разбирая, чьи-то жесткие мозолистые руки,
чьи-то вонючие сапоги и взасос, жадно целовал их. Василь стоял, бледный и
неподвижный, с горящими глазами. Он не отрывался от страшного лица Бузыги,
ища и боясь его взгляда.
- Уходи! - сурово сказал Кузьма Сотник и толкнул старика ногой в спину.
- Уходи и ты, Васильке!.. Бузыга! - крикнул он тотчас же, повернувшись к
умиравшему конокраду. - Слышь! Я тебя в последний раз спрашиваю: кто с
тобой был?
Толпа опять надвинулась ближе. Та же самая сила, которая только что
выбросила Козла и мальчика вперед, теперь несла их назад, и встречные люди
нетерпеливо давали им дорогу, так как они мешали их напряженному вниманию.
Сквозь мягкую и плотную преграду человеческих тел Василь слышал глухой,
точно задавленный бас Кузьмы, продолжавшего допрашивать Бузыгу. Вдруг
прежний тонкий истеричный голос крикнул над самой головой мальчика:
- Бей Бузыгу!..
Все, что стояли сзади, тяжело навалились, тесня передних, и горячо
задышали. Козел с Василем очутились на свободе.
- Господи, царица наша небесная! - радостно бормотал старик, одним
обрубком вытирая слезы, а другим торопливо крестясь. - Василь, родненький
ты мой! Господи!.. Выскочили мы с тобой... Василь!.. Господи... выскочили!
Что ж ты стоишь? Бежим до хаты!..
- Иди, я не пойду, - мрачно сказал Василь.
Он, казалось, был не в силах отвести свои горящие глаза от черной,
неподвижной, страшно молчаливой толпы. Его побелевшие губы шептали, дрожа
и дергаясь, какие-то непонятные слова.
- Василько, ходим же! - умолял Козел, хватая внука за руку.
В это время черная масса дрогнула и закачалась, точно лес под внезапно
налетевшим ветром. Глухой и короткий стон яростно прокатился над ней. В
один миг она тесно сжалась, и тотчас же опять раздалась, разорвавшись
клочьями, и опять сжалась. И, оглушая друг друга неистовыми криками, люди
сплелись в безобразной свалке.
- Василь, миленький, ради бога! - бормотал заплетающимся языком старик.
- Пойдем... убьют ведь нас!..
Ему удалось с трудом оттащить мальчика от лужайки. Но на углу Василь,
пораженный внезапно наступившей тишиной, вырвался от деда и оглянулся
назад.
Толпа не бурлила больше. Она стояла неподвижным, черным кольцом и уже
начинала таять: отдельные фигуры - понурые, с робкими движениями, точно
прячась и стыдясь, медленно расползались в разные стороны.
- Господи, помяни раба твоего, грешного Левонтия, и учини его в рай, -
привычной нищенской скороговоркой зашептал Козел. - Убили Бузыгу, - сказал
он с притворной печалью.
Он знал, что народный гнев уже достаточно насытился кровью и