, что ничего не знаешь и ничего не слыхал...
- Господи, царица небесная, что же это такое... - плаксиво и беспомощно
воскликнул Козел.
Василь жадно, большими глотками, пил из деревянного ковша воду.
- Должно быть, за Бузыгой погнались, - сказал он, отрывая на минуту от
ковша вспотевшее лицо. - Я, когда болотом бежал, слышал: много народу по
шляху поскакало. Верхом и на телегах...
Старик растерянно моргал своими красными, точно вывороченными,
слезящимися веками. Лицо у него от страха перекосилось, и один угол рта
задергался.
- Ложись, Василь, ложись скорей на лавку! - лепетал он срывающимся
голосом. - Ложись скорей. Ой, горе наше, господи, господи!.. Чьих лошадей
он увел? Ты не видал? Ох, да ложись же ты!..
- Одну я не знаю, а другая наша, Кузьмы Сотника чалая кобылка...
- Кузьмы? О, господи!.. Что же теперь будет? Как ведь просил я Бузыгу:
не трогай из нашего села коней - на тебе! - вздыхал Козел, возясь у себя
на печке. - Василь, ты помни, если будут спрашивать, куда ходили, - говори
- в казенный лес за лыками. А лыки, скажи, лесник отнял. Слышишь?
- Ну тебя, слышу! - сурово отозвался мальчик.
- Святители и чудотворцы наши, угодники божий! - продолжал причитать
Козел. - Не может же это быть, чтобы Кубик донес: не такой он хлопец. А
все Бузыга - чугунная голова!.. На кой ему черт было двух коней угонять?
Ты говоришь, много народу скакало? Господи, господи!.. И всегда он так:
своей головы ему не жаль, так и на чужую наплевать. Ведь сам видит,
подлец, что дело дрянь, ну, и утекал бы скорей, - нет, ему надо гусара
доказать, перед мальчишкой ему стыдно... Господи, господи!.. Василь, ты
спишь?
Мальчик сердито промолчал. Старик долго еще копошился на печке, кряхтя,
и охая, и разговаривая сам с собой быстрым, испуганным шепотом. Он хотел
уверить себя, что никакой опасности нет, что отсутствие Кубика объяснится
со временем какой-нибудь пустой случайностью, что верховые по дороге
просто померещились мальчику от страха, и хотя ему удавалось на короткие
минуты обмануть свой ум, но в глубине души он ясно и безошибочно видел,
как на него надвигалась грозная, неотвратимая смерть. Порою он прерывал
свой бессмысленный шепот и напряженно прислушивался. Каждый шорох, каждый
отдаленный стук или голос заставляли его вздрагивать и замирать. Один раз,
когда под самым окном оглушительно заорал и захлопал крыльями чей-то
соседский петух, - старый нищий почувствовал, как вся кровь отхлынула у
него от головы к затрепетавшему сердцу и мгновенно ослабевшее тело
покрылось горячей, колючей испариной.
Так прошло около часа. Из-за желтых полей, по ту сторону моста,
поднялось солнце. В темную закопченную хату, пропитанную запахом овчины и
вчерашних щей, хлынули через два окна два воздушные столба веселого
золотого света, в которых радостно заплясали бесчисленные пылинки. Козел
вдруг быстро сбросил с себя кожух и сел на печке. Его старческие
бесцветные глаза широко раскрылись с выражением безумного ужаса.
Посиневшие губы криво шевелились, не произнося ни звука.
- Ид...дут! - наконец проговорил он, заикаясь и тряся головой. -
В-васи-иль, идут... Смерть наша... Василь...
Мальчик уже давно слышал неясный, глухой и низкий гул, который, как
раскачавшиеся волны, то подымался, то падал, становясь с каждой минутой
все страшнее и понятнее. Но, казалось
- Господи, царица небесная, что же это такое... - плаксиво и беспомощно
воскликнул Козел.
Василь жадно, большими глотками, пил из деревянного ковша воду.
- Должно быть, за Бузыгой погнались, - сказал он, отрывая на минуту от
ковша вспотевшее лицо. - Я, когда болотом бежал, слышал: много народу по
шляху поскакало. Верхом и на телегах...
Старик растерянно моргал своими красными, точно вывороченными,
слезящимися веками. Лицо у него от страха перекосилось, и один угол рта
задергался.
- Ложись, Василь, ложись скорей на лавку! - лепетал он срывающимся
голосом. - Ложись скорей. Ой, горе наше, господи, господи!.. Чьих лошадей
он увел? Ты не видал? Ох, да ложись же ты!..
- Одну я не знаю, а другая наша, Кузьмы Сотника чалая кобылка...
- Кузьмы? О, господи!.. Что же теперь будет? Как ведь просил я Бузыгу:
не трогай из нашего села коней - на тебе! - вздыхал Козел, возясь у себя
на печке. - Василь, ты помни, если будут спрашивать, куда ходили, - говори
- в казенный лес за лыками. А лыки, скажи, лесник отнял. Слышишь?
- Ну тебя, слышу! - сурово отозвался мальчик.
- Святители и чудотворцы наши, угодники божий! - продолжал причитать
Козел. - Не может же это быть, чтобы Кубик донес: не такой он хлопец. А
все Бузыга - чугунная голова!.. На кой ему черт было двух коней угонять?
Ты говоришь, много народу скакало? Господи, господи!.. И всегда он так:
своей головы ему не жаль, так и на чужую наплевать. Ведь сам видит,
подлец, что дело дрянь, ну, и утекал бы скорей, - нет, ему надо гусара
доказать, перед мальчишкой ему стыдно... Господи, господи!.. Василь, ты
спишь?
Мальчик сердито промолчал. Старик долго еще копошился на печке, кряхтя,
и охая, и разговаривая сам с собой быстрым, испуганным шепотом. Он хотел
уверить себя, что никакой опасности нет, что отсутствие Кубика объяснится
со временем какой-нибудь пустой случайностью, что верховые по дороге
просто померещились мальчику от страха, и хотя ему удавалось на короткие
минуты обмануть свой ум, но в глубине души он ясно и безошибочно видел,
как на него надвигалась грозная, неотвратимая смерть. Порою он прерывал
свой бессмысленный шепот и напряженно прислушивался. Каждый шорох, каждый
отдаленный стук или голос заставляли его вздрагивать и замирать. Один раз,
когда под самым окном оглушительно заорал и захлопал крыльями чей-то
соседский петух, - старый нищий почувствовал, как вся кровь отхлынула у
него от головы к затрепетавшему сердцу и мгновенно ослабевшее тело
покрылось горячей, колючей испариной.
Так прошло около часа. Из-за желтых полей, по ту сторону моста,
поднялось солнце. В темную закопченную хату, пропитанную запахом овчины и
вчерашних щей, хлынули через два окна два воздушные столба веселого
золотого света, в которых радостно заплясали бесчисленные пылинки. Козел
вдруг быстро сбросил с себя кожух и сел на печке. Его старческие
бесцветные глаза широко раскрылись с выражением безумного ужаса.
Посиневшие губы криво шевелились, не произнося ни звука.
- Ид...дут! - наконец проговорил он, заикаясь и тряся головой. -
В-васи-иль, идут... Смерть наша... Василь...
Мальчик уже давно слышал неясный, глухой и низкий гул, который, как
раскачавшиеся волны, то подымался, то падал, становясь с каждой минутой
все страшнее и понятнее. Но, казалось