ицам и почти ничего не узнавал - так все перестроилось и
изменилось за целую четверть века. Но с удивлением и с горечью заметил
Возницын, что его опустошенная жизнью, очерствелая душа оставалась
холодной и неподвижной и не отражала в себе прежней, знакомой печали по
прошедшему, такой светлой, тихой, задумчивой и покорной печали...
"Да, да, да, это старость, - повторял он про себя и грустно кивал
головою. - Старость, старость, старость... Ничего не поделаешь..."
После Москвы дела заставили его на сутки остановиться в Киеве, а в
Одессу он приехал в начале страстной недели. Но на море разыгрался
длительный весенний шторм, и Возницын, которого укачивало при самой легкой
зыби, не решился садиться на пароход. Только к утру страстной субботы
установилась ровная, безветренная погода.
В шесть часов пополудни пароход "Великий князь Алексей" отошел от мола
Практической гавани. Возницына никто не провожал, и он был этим очень
доволен, потому что терпеть не мог этой всегда немного лицемерной и всегда
тягостной комедии прощания, когда бог знает зачем стоишь целых полчаса у
борта и напряженно улыбаешься людям, стоящим тоскливо внизу на пристани,
выкрикиваешь изредка театральным голосом бесцельные и бессмысленные фразы,
точно предназначенные для окружающей публики, шлешь воздушные поцелуи и
наконец-то вздохнешь с облегчением, чувствуя, как пароход начинает грузно
и медленно отваливать.
Пассажиров в этот день было очень мало, да и то преобладали
третьеклассные. В первом классе, кроме Возницына, как ему об этом доложил
лакей, ехали только дама с дочерью. "И прекрасно", - подумал офицер с
облегчением.
Все обещало спокойное и удобное путешествие. Каюта досталась отличная -
большая и светлая, с двумя диванами, стоявшими под прямым углом, и без
верхних мест над ними. Море, успокоившееся за ночь после мертвой зыби, еще
кипело мелкой частой рябью, но уже не качало. Однако к вечеру на палубе
стало свежо.
В эту ночь Возницын спал с открытым иллюминатором, и так крепко, как он
уже не спал много месяцев, если не лет. В Евпатории его разбудил грохот
паровых лебедок и беготня по палубе. Он быстро умылся, заказал себе чаю и
вышел наверх.
Пароход стоял на рейде в полупрозрачном молочно-розовом тумане,
пронизанном золотом восходящего солнца. Вдали чуть заметно желтели плоские
берега. Море тихо плескалось о борта парохода. Чудесно пахло рыбой,
морскими водорослями и смолой. С большого баркаса, приставшего вплотную к
"Алексею", перегружали какие-то тюки и бочки. "Майна, вира, вира помалу,
стоп!" - звонко раздавались в утреннем чистом воздухе командные слова.
Когда баркас отвалил и пароход тронулся в путь, Возницын спустился в
столовую. Странное зрелище ожидало его там. Столы, расставленные вдоль
стен большим покоем, были весело и пестро убраны живыми цветами и
заставлены пасхальными кушаньями. Зажаренные целиком барашки и индейки
поднимали высоко вверх свои безобразные голые черепа на длинных шеях,
укрепленных изнутри невидимыми проволочными стержнями. Эти тонкие,
загнутые в виде вопросительных знаков шеи колебались и вздрагивали от
толчков идущего парохода, и казалось, что какие-то странные, невиданные
допотопные животные, вроде бронтозавров или ихтиозавров, как их рисуют на
картинах, лежат на больших блюдах, подогнув под себя ноги, и с суетливой и
изменилось за целую четверть века. Но с удивлением и с горечью заметил
Возницын, что его опустошенная жизнью, очерствелая душа оставалась
холодной и неподвижной и не отражала в себе прежней, знакомой печали по
прошедшему, такой светлой, тихой, задумчивой и покорной печали...
"Да, да, да, это старость, - повторял он про себя и грустно кивал
головою. - Старость, старость, старость... Ничего не поделаешь..."
После Москвы дела заставили его на сутки остановиться в Киеве, а в
Одессу он приехал в начале страстной недели. Но на море разыгрался
длительный весенний шторм, и Возницын, которого укачивало при самой легкой
зыби, не решился садиться на пароход. Только к утру страстной субботы
установилась ровная, безветренная погода.
В шесть часов пополудни пароход "Великий князь Алексей" отошел от мола
Практической гавани. Возницына никто не провожал, и он был этим очень
доволен, потому что терпеть не мог этой всегда немного лицемерной и всегда
тягостной комедии прощания, когда бог знает зачем стоишь целых полчаса у
борта и напряженно улыбаешься людям, стоящим тоскливо внизу на пристани,
выкрикиваешь изредка театральным голосом бесцельные и бессмысленные фразы,
точно предназначенные для окружающей публики, шлешь воздушные поцелуи и
наконец-то вздохнешь с облегчением, чувствуя, как пароход начинает грузно
и медленно отваливать.
Пассажиров в этот день было очень мало, да и то преобладали
третьеклассные. В первом классе, кроме Возницына, как ему об этом доложил
лакей, ехали только дама с дочерью. "И прекрасно", - подумал офицер с
облегчением.
Все обещало спокойное и удобное путешествие. Каюта досталась отличная -
большая и светлая, с двумя диванами, стоявшими под прямым углом, и без
верхних мест над ними. Море, успокоившееся за ночь после мертвой зыби, еще
кипело мелкой частой рябью, но уже не качало. Однако к вечеру на палубе
стало свежо.
В эту ночь Возницын спал с открытым иллюминатором, и так крепко, как он
уже не спал много месяцев, если не лет. В Евпатории его разбудил грохот
паровых лебедок и беготня по палубе. Он быстро умылся, заказал себе чаю и
вышел наверх.
Пароход стоял на рейде в полупрозрачном молочно-розовом тумане,
пронизанном золотом восходящего солнца. Вдали чуть заметно желтели плоские
берега. Море тихо плескалось о борта парохода. Чудесно пахло рыбой,
морскими водорослями и смолой. С большого баркаса, приставшего вплотную к
"Алексею", перегружали какие-то тюки и бочки. "Майна, вира, вира помалу,
стоп!" - звонко раздавались в утреннем чистом воздухе командные слова.
Когда баркас отвалил и пароход тронулся в путь, Возницын спустился в
столовую. Странное зрелище ожидало его там. Столы, расставленные вдоль
стен большим покоем, были весело и пестро убраны живыми цветами и
заставлены пасхальными кушаньями. Зажаренные целиком барашки и индейки
поднимали высоко вверх свои безобразные голые черепа на длинных шеях,
укрепленных изнутри невидимыми проволочными стержнями. Эти тонкие,
загнутые в виде вопросительных знаков шеи колебались и вздрагивали от
толчков идущего парохода, и казалось, что какие-то странные, невиданные
допотопные животные, вроде бронтозавров или ихтиозавров, как их рисуют на
картинах, лежат на больших блюдах, подогнув под себя ноги, и с суетливой и