Сбившись в густую массу, задыхаясь в давке, разгорячаясь от
прикосновения друг к другу, люди бежали с хриплыми криками, с пеной у рта,
точно стая бешеных животных.
На лужайке, перед винной лавкой, сплошным черным кругом теснился народ.
Обе толпы слились, перепутались и сжали друг друга. Какая-то чудовищная
упругая сила выбросила вперед Козла и Василя.
В середине, на узком, свободном пространстве, инстинктивно огороженном
толпой, лежал на сырой и темной от крови траве Бузыга. Все лицо его
представляло собою большой кусок окровавленного, разодранного в клочья
мяса. Один глаз был вырван и висел на чем-то, похожем на красную, мокрую
тряпку. Другой глаз был закрыт. Вместо носа по щекам разлипалась большая,
мягкая кровяная лепешка. Усы были залиты кровью. Но самое ужасное,
невыразимо ужасное, было в том, что этот обезображенный человек лежал на
земле и молчал в то время, когда вокруг него клокотал и ревел опьяненный
злобой народ.
Кузьма Сотник схватил Козла за ворот свитки и с такой силой пригнул его
вниз, что старик упал на колени.
- Гей! Тихо! - крикнул Кузьма, обернувшись назад. - Молчите.
Он был сегодня вождем и возбудителем страстей. Его послушались. Рев
толпы понемногу стих, точно убегая от передних к задним.
- Бузыга! - раздельно и внятно крикнул среди наступившей тишины Кузьма,
низко наклоняясь над конокрадом. - Слышишь, больше тебя бить не станем.
Отвечай по совести: был с тобой Козел или нет?
Бузыга молчал, не открывая своего единственного глаза. Его грудь
подымалась так часто и так высоко, что казалось невероятным, что человек
может так дышать, и при каждом вздохе в горле у него что-то свистело и
всхлипывало, точно там с трудом просачивалась сквозь узкую трубку какая-то
жидкость.
- Ты не прикидывайся, сволочь! - грозно возвысил голос Кузьма, и,
высоко занесши ногу и крякнув от натуги, он со страшной силой ударил своим
подкованным сапогом Бузыгу в низ груди, в то место, где начинают
расходиться ребра.
- У-ух! - тяжело и жадно вздохнула разом вся толпа.
Бузыга застонал и медленно поднял веко.
Первое, что он увидел, было лицо Василя. Бузыга долго, пристально и
равнодушно глядел на мальчика, и вдруг Василю показалось, что запекшийся
рот конокрада чуть-чуть тронулся страдальческой и ласковой улыбкой, и это
было так неестественно, так жалко и так страшно, что Василь невольно
вскрикнул, всплеснул руками и закрыл лицо.
- Говори же, сатана! - крикнул в ухо Бузыге Сотник. - Слухай: если
скажешь, кто тебе подмогал, сейчас отпустим. А то убьем, как собаку.
Господа громада, скажите ему: правду я говорю чи нет?..
- Правду... Говори, Бузыга, ничего тебе больше не будет, - глухой
волной перекатилось в толпе.
Бузыга тем же долгим, странным взглядом поглядел на Василя и, с усилием
раздвинув свои разбитые губы, произнес еле слышно:
- Никто... не был... один...
Он закрыл глаз, и опять его грудь заходила высоко и часто.
- Бей его! - пронзительно вырвался из задних рядов чей-то дрожащий,
нервный, полудетский голос. Толпа шатнулась, глухо заворчала и плотнее
надвинулась на узкое пространство, где лежал конокрад.
Козел, не вставая с колен, подполз к Кузьме и обхватил его ноги.
- Миленькие!.. благодетели! - лепетал он бессмысленно и слезливо. -
Ножки, ножки ваши целую... Видит бог, дома был... ходил лыки драть...
видит бог!.. Матерь бо
прикосновения друг к другу, люди бежали с хриплыми криками, с пеной у рта,
точно стая бешеных животных.
На лужайке, перед винной лавкой, сплошным черным кругом теснился народ.
Обе толпы слились, перепутались и сжали друг друга. Какая-то чудовищная
упругая сила выбросила вперед Козла и Василя.
В середине, на узком, свободном пространстве, инстинктивно огороженном
толпой, лежал на сырой и темной от крови траве Бузыга. Все лицо его
представляло собою большой кусок окровавленного, разодранного в клочья
мяса. Один глаз был вырван и висел на чем-то, похожем на красную, мокрую
тряпку. Другой глаз был закрыт. Вместо носа по щекам разлипалась большая,
мягкая кровяная лепешка. Усы были залиты кровью. Но самое ужасное,
невыразимо ужасное, было в том, что этот обезображенный человек лежал на
земле и молчал в то время, когда вокруг него клокотал и ревел опьяненный
злобой народ.
Кузьма Сотник схватил Козла за ворот свитки и с такой силой пригнул его
вниз, что старик упал на колени.
- Гей! Тихо! - крикнул Кузьма, обернувшись назад. - Молчите.
Он был сегодня вождем и возбудителем страстей. Его послушались. Рев
толпы понемногу стих, точно убегая от передних к задним.
- Бузыга! - раздельно и внятно крикнул среди наступившей тишины Кузьма,
низко наклоняясь над конокрадом. - Слышишь, больше тебя бить не станем.
Отвечай по совести: был с тобой Козел или нет?
Бузыга молчал, не открывая своего единственного глаза. Его грудь
подымалась так часто и так высоко, что казалось невероятным, что человек
может так дышать, и при каждом вздохе в горле у него что-то свистело и
всхлипывало, точно там с трудом просачивалась сквозь узкую трубку какая-то
жидкость.
- Ты не прикидывайся, сволочь! - грозно возвысил голос Кузьма, и,
высоко занесши ногу и крякнув от натуги, он со страшной силой ударил своим
подкованным сапогом Бузыгу в низ груди, в то место, где начинают
расходиться ребра.
- У-ух! - тяжело и жадно вздохнула разом вся толпа.
Бузыга застонал и медленно поднял веко.
Первое, что он увидел, было лицо Василя. Бузыга долго, пристально и
равнодушно глядел на мальчика, и вдруг Василю показалось, что запекшийся
рот конокрада чуть-чуть тронулся страдальческой и ласковой улыбкой, и это
было так неестественно, так жалко и так страшно, что Василь невольно
вскрикнул, всплеснул руками и закрыл лицо.
- Говори же, сатана! - крикнул в ухо Бузыге Сотник. - Слухай: если
скажешь, кто тебе подмогал, сейчас отпустим. А то убьем, как собаку.
Господа громада, скажите ему: правду я говорю чи нет?..
- Правду... Говори, Бузыга, ничего тебе больше не будет, - глухой
волной перекатилось в толпе.
Бузыга тем же долгим, странным взглядом поглядел на Василя и, с усилием
раздвинув свои разбитые губы, произнес еле слышно:
- Никто... не был... один...
Он закрыл глаз, и опять его грудь заходила высоко и часто.
- Бей его! - пронзительно вырвался из задних рядов чей-то дрожащий,
нервный, полудетский голос. Толпа шатнулась, глухо заворчала и плотнее
надвинулась на узкое пространство, где лежал конокрад.
Козел, не вставая с колен, подполз к Кузьме и обхватил его ноги.
- Миленькие!.. благодетели! - лепетал он бессмысленно и слезливо. -
Ножки, ножки ваши целую... Видит бог, дома был... ходил лыки драть...
видит бог!.. Матерь бо