приятной быстротой в темноте, по узкой, белой, беззвучной дорожке, между
высокими соснами. Сзади бежал дедушка, он махал своими обрубленными руками
и не мог их догнать, и это было необыкновенно смешно и радостно. В гривы и
в хвосты лошадей были вплетены бубенчики, и на ветках темных сосен висели
бубенчики - со всех сторон доносился их однообразный, торопливый и веселый
звон... Потом Василь с размаху быстро въехал в какую-то темную, мягкую
стену - и все исчезло...
Он проснулся от холодной сырости, которая забралась ему под одежду и
трясла его тело. Стало темнее, и поднялся ветер. Все странно изменилось за
это время. По небу быстро и низко мчались большие, пухлые, черные тучи, с
растрепанными и расщипанными белыми краями. Верхушки лозняка, спутанные
ветром, суетливо гнулись и вздрагивали, а старые ветлы, вздевшие кверху
тощие руки, тревожно наклонялись в разные стороны, точно они старались и
не могли передать друг другу какую-то страшную весть.
Конокрады неподвижно лежали, головами внутрь, слабо и плоско чернея
своими телами в темноте. У кого-то из них рдела во рту трубка. Она то
погасала, то опять вспыхивала на секунду, и красный свет, вперемежку с
длинными косыми тенями, бегал по бронзовым лицам. От холода и прерванного
сна мальчиком овладела усталость и длительная равнодушная скука. Он без
интереса вслушивался в тихий разговор конокрадов и с тупой обидой
чувствовал, что им нет до него никакого дела, как не было до него дела
этим огромным, быстро несущимся молчаливым тучам и этим встревоженным
ветлам. И то, к чему он готовился в эту ночь и что прежде наполняло его
душу волнением и гордостью, показалось ему вдруг ненужной, мелкой и
скучной выдумкой.
- Ты все свое. Истинный ты Козел! - с досадой говорил Бузыга. - Куда
мне твой соловый жеребенок, к черту? Его же в каждом селе знают, как
облупленного. В позапрошлом году угнал я верхового коня у бухгалтера с
сахарного завода. Весь гнедой, сукин сын, без отметины, а левая передняя
нога, шут ее дери, белая. Я с ним туда, я с ним сюда - все с меня смеются,
как с дурня. "Мы, говорят, с глузду еще не съехали. Такого коня и в Ровном
не продашь, он по всей губернии известен". Ты не знаешь, Козел, за что я
его продал? За кувшин кислого молока. Что свистишь? Верно тебе говорю.
Волька Фишкин купил. Увидел, шибенник, что я от жары язык высунул, и зовет
меня: "Слухайте, Бузыга, а ну, зайдите трошки до меня, кислого молока
выпить". Зашел я, а он мне потом говорит: "Послушайте, Бузыга, мне с вами
всегда приятно иметь дело, но этого коня у вас купит только дурень. Все
равно вы его вечером бросите куда попало. Лучше бы вы его отдали мне, а я
его отведу назад, на завод. Может быть, заработаю сколько-нибудь грошей на
чай?" Я ему и отдал лошадь, а он ее потом в Подольской губернии, на
Ярмолинецкой ярмарке, продал за сто тридцать карбованцев. Так вот что
значит, Козел, таких коней уводить.
- Н-на... это так, - в раздумье протянул старик и почавкал беззубым
ртом. - А вот тоже хороши караковые коньки у Викентия Сироты... И подвести
легко...
- У Викентия... да, оно, конечно... - нерешительно согласился Бузыга. -
Викентий, это верно... Только, знаешь, Козел, жалко мне Викентия обижать.
Небогатый он мужик и всегда такой ласковый... Сколько раз, бывало, голова
трещит, как котел, - скажешь ему: "Опохмели, Викентий", - сейчас
постара