говорит, я в лесу покормлю, у Волчьего Разлога. До
свиданья вам". - "До свиданья". Сел колонист в хургон и поехал. Я за ним.
До Мысловой он шибко гнал рысью, но я дорогу знал добре, пустился тропкой
через казенный лес напрямки. Вышел на шлях, сел в канаву, гляжу - едет
немец шагом. Дал я ему проехать вперед - пошел за ним следом. Он коней в
бег пустит - и я бегу, он шагом - и я шагом. О-го-го! Двадцать пять лет
тогда мне было. Был я хлопец крепкий, не хуже тебя, Бузыга. Что ты
думаешь: тридцать верстов я за ним отодрал - до самого Волчьего Разлога.
По правде сказать, не надеялся я, что он станет на ночь в лесу, как
говорил. Думал: нарочно это он мне баки забивает, чтоб сбить меня. Но
гляжу - нет, - и всамделе свергает со шляха в лес, на поляну. Разнуздал
коней, все как следует быть, оглобли у хургона кверху поднял. А я пролез
на животе, как та гадюка, лег за кустом и все вижу. Потому что ночью, если
с горы смотреть, то ничего не увидишь, а в гору все видно...
- Знаем, - нетерпеливо сказал Бузыга. - Ну?..
- Потом, гляжу, он надел коням на ноги путы. Путы железные, я уж издали
слышу, как ляскают. "Эге-ге, думаю, значит, ты тут и вправду заночуешь".
Лежу... А холодно! А ветер!.. Зубы у меня так и стукотят. Но ничего,
скрепился я, жду. Вижу, полез немец в хургон, поворошился там трошки и
затих. Много времени пошло, может час, а может два, разве я знаю? Стал я
понемногу подниматься. Думаю, спит немец или только так, дурака валяет?
Взял грудку земли, бросил вперед. Немец - а ни мур-мур. А у меня на него
злоба так и кипит. Вспомню, как он меня обругал, - аж зубами заскриплю.
Поднялся я, сел на корячки, гляжу, а оба кони прямо на меня шкандыбают,
один попереди, другой сзаду. Остановятся, пощиплют траву, скубнут с куста
сухой листик, и снова - трюх-трюх - и все на меня. А меня, я тебе скажу,
Бузыга, никакой конь ночью не испугается. Потому что есть такое слово...
- Знаю. Враки! - сердито возразил конокрад. - Говори дальше.
- Ну, все равно, как хочешь... Подошли ко мне кони так близко, что до
морды только руку протянуть. Я им сейчас: шш... о-о! милый!.. Огладил
одного конька - ничего... дается... Стал я ему железку распиливать.
Напилок всегда при мне был. Пилю, пилю, а сам все поглядываю: что немец?
Решил я тогда второго коня не брать: дуже тяжко пилить приходилось,
железки были новые, толстые, да и думаю: все равно - он меня на одном коне
не догонит. Перепилил я один прут до середины. Стал пробовать, могу ли
разломать. Напружился я, стараюсь со всех сил... вдруг кто-то меня сзади
торк в плечо. Обернулся я, а около меня немец. Как он ко мне подобрался? -
черт его ведает. Стоит и зубы оскалил, точно смеется. "А ну-ка, говорит,
пойдем со мной. Я тебя научу, как коней воруют". У меня от страха ноги
отнялись и язык в роте как присох. А он взял меня под мышку, поднял с
земли.
- А ты что же? - со злобой крикнул Бузыга.
Старик скорбно развел своими изуродованными руками.
- Не знаю, - сказал он тихо. - Вот пускай меня бог покарает, - до сего
часу не знаю, что он со мной сделал. Маленький был такой немчик, ледащий,
всего мне по плечо, а взял меня, как дитину малую, и ведет. И я, брат,
иду. Чую, что не только утечь от него, - куда там утечь! - поворохнуться
не могу. Зажал он меня, как коваль в тиски, и тащит. Почем я знаю, может,
это совсем и не человек был?
Дошли мы до
свиданья вам". - "До свиданья". Сел колонист в хургон и поехал. Я за ним.
До Мысловой он шибко гнал рысью, но я дорогу знал добре, пустился тропкой
через казенный лес напрямки. Вышел на шлях, сел в канаву, гляжу - едет
немец шагом. Дал я ему проехать вперед - пошел за ним следом. Он коней в
бег пустит - и я бегу, он шагом - и я шагом. О-го-го! Двадцать пять лет
тогда мне было. Был я хлопец крепкий, не хуже тебя, Бузыга. Что ты
думаешь: тридцать верстов я за ним отодрал - до самого Волчьего Разлога.
По правде сказать, не надеялся я, что он станет на ночь в лесу, как
говорил. Думал: нарочно это он мне баки забивает, чтоб сбить меня. Но
гляжу - нет, - и всамделе свергает со шляха в лес, на поляну. Разнуздал
коней, все как следует быть, оглобли у хургона кверху поднял. А я пролез
на животе, как та гадюка, лег за кустом и все вижу. Потому что ночью, если
с горы смотреть, то ничего не увидишь, а в гору все видно...
- Знаем, - нетерпеливо сказал Бузыга. - Ну?..
- Потом, гляжу, он надел коням на ноги путы. Путы железные, я уж издали
слышу, как ляскают. "Эге-ге, думаю, значит, ты тут и вправду заночуешь".
Лежу... А холодно! А ветер!.. Зубы у меня так и стукотят. Но ничего,
скрепился я, жду. Вижу, полез немец в хургон, поворошился там трошки и
затих. Много времени пошло, может час, а может два, разве я знаю? Стал я
понемногу подниматься. Думаю, спит немец или только так, дурака валяет?
Взял грудку земли, бросил вперед. Немец - а ни мур-мур. А у меня на него
злоба так и кипит. Вспомню, как он меня обругал, - аж зубами заскриплю.
Поднялся я, сел на корячки, гляжу, а оба кони прямо на меня шкандыбают,
один попереди, другой сзаду. Остановятся, пощиплют траву, скубнут с куста
сухой листик, и снова - трюх-трюх - и все на меня. А меня, я тебе скажу,
Бузыга, никакой конь ночью не испугается. Потому что есть такое слово...
- Знаю. Враки! - сердито возразил конокрад. - Говори дальше.
- Ну, все равно, как хочешь... Подошли ко мне кони так близко, что до
морды только руку протянуть. Я им сейчас: шш... о-о! милый!.. Огладил
одного конька - ничего... дается... Стал я ему железку распиливать.
Напилок всегда при мне был. Пилю, пилю, а сам все поглядываю: что немец?
Решил я тогда второго коня не брать: дуже тяжко пилить приходилось,
железки были новые, толстые, да и думаю: все равно - он меня на одном коне
не догонит. Перепилил я один прут до середины. Стал пробовать, могу ли
разломать. Напружился я, стараюсь со всех сил... вдруг кто-то меня сзади
торк в плечо. Обернулся я, а около меня немец. Как он ко мне подобрался? -
черт его ведает. Стоит и зубы оскалил, точно смеется. "А ну-ка, говорит,
пойдем со мной. Я тебя научу, как коней воруют". У меня от страха ноги
отнялись и язык в роте как присох. А он взял меня под мышку, поднял с
земли.
- А ты что же? - со злобой крикнул Бузыга.
Старик скорбно развел своими изуродованными руками.
- Не знаю, - сказал он тихо. - Вот пускай меня бог покарает, - до сего
часу не знаю, что он со мной сделал. Маленький был такой немчик, ледащий,
всего мне по плечо, а взял меня, как дитину малую, и ведет. И я, брат,
иду. Чую, что не только утечь от него, - куда там утечь! - поворохнуться
не могу. Зажал он меня, как коваль в тиски, и тащит. Почем я знаю, может,
это совсем и не человек был?
Дошли мы до