ел? Кто он? Где он живет? Как его звать? Может, это и не человек совсем
был...
- Брехня! - медленно произнес молчавший до сих пор Аким Шпак. - На
свете нема никого - ни бога, ни черта...
- Все одно! - воскликнул Бузыга, стукнув кулаком о землю. - Все одно: я
бы тогда стал без разбору всех колонистов подпаливать. Скот бы ихний
портил, детей бы ихних калечил... И до самой смерти бы так!..
Козел тихо засмеялся и еще ниже опустил голову.
- Эх, бра-ат, - протянул он с ядовитой укоризной. - Хорошо подпаливать
с десятью пальцами... А когда у тебя всего один остался, - старик опять
ткнул вперед свои ужасные обрубки, - тогда тебе и дорога одна - на
церковную паперть, со слепцами и калеками...
И он вдруг запел старческим, дребезжащим голосом мрачные слова древней
нищенской песни:
Ой, лыхо мини, лыхо, уб-о-о-гому...
Сотворите милостыню, Христа ра-а-а-ди...
Благодетели вы иа-а-ши...
Ой, сидим мы, безногие, безру-у-у-кие,
Калики злосчастные, край доро-о-ози-и...
Он мучительным криком, фальшиво оборвал песню, уткнул голову между
поднятыми вверх коленями и глухо зарыдал.
Никто не произнес больше ни слова. На реке, в траве и в кустах, точно
силясь перегнать и заглушить друг друга, неумолчно кричали лягушки.
Полукруглый месяц стоял среди неба - ясный, одинокий и печальный. Старые
ветлы, зловеще темневшие на ночном небе, с молчаливой скорбью подымали
вверх свои узловатые, иссохшие руки...
4
Тяжелые, частые шаги послышались в лозняке, с той стороны, откуда
недавно пришли Бузыга с Акимом. Кто-то торопливо бежал через чащу, шлепая
без разбора по воде и ломая на своем пути сухие ветки. Конокрады
насторожились. Аким Шпак стал на колени. Бузыга оперся руками о землю,
готовый каждую секунду вскочить и броситься вперед.
- Кто это? - шепотом спросил Василь.
Никто ему не ответил. Грузные шаги раздавались все ближе. Среди
всплесков воды и треска ветвей уже слышалось чье-то сильное, хриплое и
свистящее дыхание. Бузыга быстро сунул руку за голенище, и перед глазами
Василя блеснула сталь ножа.
Шум шагов внезапно прекратился. Наступил момент удивительной, глубокой
тишины. Даже всполошенные лягушки перестали кричать. Что-то огромное,
тяжеловесное затопталось в кустах, свирепо фыркнуло и засопело.
- Эге, да это кабан, - сказал Бузыга, и все вздрогнули от его громкого
голоса. - До воды пришел.
- И то правда, - согласился Шпак, спокойно валясь на землю.
Кабан еще раз негодующе фыркнул и кинулся назад. Долго было слышно, как
хрустел он кустами в своем могучем беге. Потом все стихло. Лягушки, точно
раздраженные минутной помехой, закричали с удвоенной силой.
- Когда пойдешь, Бузыга? - спросил старик.
Бузыга поднял голову и внимательно посмотрел на небо.
- Рано еще, - сказал он, зевая. - Пойду перед утром. К заре мужики
спят, как куры...
Сон понемногу охватывал Василя. Земля заколыхалась под ним вверх и вниз
и медленно поплыла куда-то в сторону. На мгновение мальчик увидел, с
трудом открывая глаза, темные фигуры трех людей, безмолвно сидевших друг
возле друга, но он уже не знал, кто они и зачем они сидят так близко около
него. Из кустов, где теснились, гневно сопя и фыркая, дикие кабаны, вдруг
вышел сын церковного старосты - Зинька, засмеялся и сказал: "Василько, вот
лошади, поедем". И они сели вдвоем на маленькие санки и понеслись с
был...
- Брехня! - медленно произнес молчавший до сих пор Аким Шпак. - На
свете нема никого - ни бога, ни черта...
- Все одно! - воскликнул Бузыга, стукнув кулаком о землю. - Все одно: я
бы тогда стал без разбору всех колонистов подпаливать. Скот бы ихний
портил, детей бы ихних калечил... И до самой смерти бы так!..
Козел тихо засмеялся и еще ниже опустил голову.
- Эх, бра-ат, - протянул он с ядовитой укоризной. - Хорошо подпаливать
с десятью пальцами... А когда у тебя всего один остался, - старик опять
ткнул вперед свои ужасные обрубки, - тогда тебе и дорога одна - на
церковную паперть, со слепцами и калеками...
И он вдруг запел старческим, дребезжащим голосом мрачные слова древней
нищенской песни:
Ой, лыхо мини, лыхо, уб-о-о-гому...
Сотворите милостыню, Христа ра-а-а-ди...
Благодетели вы иа-а-ши...
Ой, сидим мы, безногие, безру-у-у-кие,
Калики злосчастные, край доро-о-ози-и...
Он мучительным криком, фальшиво оборвал песню, уткнул голову между
поднятыми вверх коленями и глухо зарыдал.
Никто не произнес больше ни слова. На реке, в траве и в кустах, точно
силясь перегнать и заглушить друг друга, неумолчно кричали лягушки.
Полукруглый месяц стоял среди неба - ясный, одинокий и печальный. Старые
ветлы, зловеще темневшие на ночном небе, с молчаливой скорбью подымали
вверх свои узловатые, иссохшие руки...
4
Тяжелые, частые шаги послышались в лозняке, с той стороны, откуда
недавно пришли Бузыга с Акимом. Кто-то торопливо бежал через чащу, шлепая
без разбора по воде и ломая на своем пути сухие ветки. Конокрады
насторожились. Аким Шпак стал на колени. Бузыга оперся руками о землю,
готовый каждую секунду вскочить и броситься вперед.
- Кто это? - шепотом спросил Василь.
Никто ему не ответил. Грузные шаги раздавались все ближе. Среди
всплесков воды и треска ветвей уже слышалось чье-то сильное, хриплое и
свистящее дыхание. Бузыга быстро сунул руку за голенище, и перед глазами
Василя блеснула сталь ножа.
Шум шагов внезапно прекратился. Наступил момент удивительной, глубокой
тишины. Даже всполошенные лягушки перестали кричать. Что-то огромное,
тяжеловесное затопталось в кустах, свирепо фыркнуло и засопело.
- Эге, да это кабан, - сказал Бузыга, и все вздрогнули от его громкого
голоса. - До воды пришел.
- И то правда, - согласился Шпак, спокойно валясь на землю.
Кабан еще раз негодующе фыркнул и кинулся назад. Долго было слышно, как
хрустел он кустами в своем могучем беге. Потом все стихло. Лягушки, точно
раздраженные минутной помехой, закричали с удвоенной силой.
- Когда пойдешь, Бузыга? - спросил старик.
Бузыга поднял голову и внимательно посмотрел на небо.
- Рано еще, - сказал он, зевая. - Пойду перед утром. К заре мужики
спят, как куры...
Сон понемногу охватывал Василя. Земля заколыхалась под ним вверх и вниз
и медленно поплыла куда-то в сторону. На мгновение мальчик увидел, с
трудом открывая глаза, темные фигуры трех людей, безмолвно сидевших друг
возле друга, но он уже не знал, кто они и зачем они сидят так близко около
него. Из кустов, где теснились, гневно сопя и фыркая, дикие кабаны, вдруг
вышел сын церковного старосты - Зинька, засмеялся и сказал: "Василько, вот
лошади, поедем". И они сели вдвоем на маленькие санки и понеслись с