е вожжей и, на секунду
выбившись из общего, наладившегося такта, делает четыре капризных скачка с
правой ноги. Но вожжи тотчас же становятся жесткими и, раздирая ему рот,
скручивают шею вниз и ворочают голову направо. Теперь уже неловко скакать
с правой ноги. Изумруд сердится и не хочет переменить ногу, но наездник,
поймав этот момент, повелительно и спокойно ставит лошадь на рысь. Трибуна
осталась далеко позади, Изумруд опять входит в такт, и руки снова делаются
дружественно-мягкими. Изумруд чувствует свою вину и хочет усилить вдвое
рысь. "Нет, нет, еще рано, - добродушно замечает наездник. - Мы успеем это
поправить. Ничего".
Так они проходят в отличном согласии без сбоев еще круг и половину. Но
и вороной сегодня в великолепном порядке. В то время, когда Изумруд
разладился, он успел бросить его на шесть длин лошадиного тела, но теперь
Изумруд набирает потерянное и у предпоследнего столба оказывается на три с
четвертью секунды впереди. "Теперь можно. Иди!" - приказывает наездник.
Изумруд прижимает уши и бросает всего один быстрый взгляд назад. Лицо
англичанина все горит острым, решительным, прицеливающимся выражением,
бритые губы сморщились нетерпеливой гримасой и обнажают желтые, большие,
крепко стиснутые зубы. "Давай все, что можно! - приказывают вожжи в высоко
поднятых руках. - Еще, еще!" И англичанин вдруг кричит громким вибрирующим
голосом, повышающимся, как звук сирены:
- О-э-э-э-эй!
- Вот, вот, вот, вот!.. - пронзительно и звонко в такт бегу кричит
мальчишка-поддужный.
Теперь чувство темпа достигает самой высшей напряженности и держится на
каком-то тонком волоске, вот-вот готовом порваться. Та-та-та-та! - ровно
отпечатывают по земле ноги Изумруда. Трра-трра-трра! - слышится впереди
галоп белого жеребца, увлекающего за собой Изумруда. В такт бегу
колеблются гибкие оглобли, и в такт галопу подымается и опускается на
седле мальчик, почти лежащий на шее у лошади.
Воздух, бегущий навстречу, свистит в ушах и щекочет ноздри, из которых
пар бьет частыми большими струями. Дышать труднее, и коже становится
жарко. Изумруд обегает последний заворот, наклоняясь вовнутрь его всем
телом. Трибуна вырастает, как живая, и от нее навстречу летит
тысячеголосый рев, который пугает, волнует и радует Изумруда. У него не
хватает больше рыси, и он уже хочет скакать, но эти удивительные руки
позади и умоляют, и приказывают, и успокаивают: "Милый, не скачи!.. Только
не скачи!.. Вот так, вот так, вот так". И Изумруд, проносясь стремительно
мимо столба, разрывает контрольную нитку, даже не заметя этого. Крики,
смех, аплодисменты водопадом низвергаются с трибуны. Белые листки афиш,
зонтики, палки, шляпы кружатся и мелькают между движущимися липами и
руками. Англичанин мягко бросает вожжи. "Кончено. Спасибо, милый!" -
говорит Изумруду это движение, и он, с трудом сдерживая инерцию бега,
переходит в шаг. В этот момент вороной жеребец только-только подходит к
своему столбу на противоположной стороне, семью секундами позже.
Англичанин, с трудом подымая затекшие ноги, тяжело спрыгивает с
американки и, сняв бархатное сиденье, идет с ним на весы. Подбежавшие
конюхи покрывают горячую спину Изумруда попоной и уводят на двор. Вслед им
несется гул человеческой толпы и длинный звонок из членской беседки.
Легкая желтоватая пена падает с морды лошади на землю и на руки ко
выбившись из общего, наладившегося такта, делает четыре капризных скачка с
правой ноги. Но вожжи тотчас же становятся жесткими и, раздирая ему рот,
скручивают шею вниз и ворочают голову направо. Теперь уже неловко скакать
с правой ноги. Изумруд сердится и не хочет переменить ногу, но наездник,
поймав этот момент, повелительно и спокойно ставит лошадь на рысь. Трибуна
осталась далеко позади, Изумруд опять входит в такт, и руки снова делаются
дружественно-мягкими. Изумруд чувствует свою вину и хочет усилить вдвое
рысь. "Нет, нет, еще рано, - добродушно замечает наездник. - Мы успеем это
поправить. Ничего".
Так они проходят в отличном согласии без сбоев еще круг и половину. Но
и вороной сегодня в великолепном порядке. В то время, когда Изумруд
разладился, он успел бросить его на шесть длин лошадиного тела, но теперь
Изумруд набирает потерянное и у предпоследнего столба оказывается на три с
четвертью секунды впереди. "Теперь можно. Иди!" - приказывает наездник.
Изумруд прижимает уши и бросает всего один быстрый взгляд назад. Лицо
англичанина все горит острым, решительным, прицеливающимся выражением,
бритые губы сморщились нетерпеливой гримасой и обнажают желтые, большие,
крепко стиснутые зубы. "Давай все, что можно! - приказывают вожжи в высоко
поднятых руках. - Еще, еще!" И англичанин вдруг кричит громким вибрирующим
голосом, повышающимся, как звук сирены:
- О-э-э-э-эй!
- Вот, вот, вот, вот!.. - пронзительно и звонко в такт бегу кричит
мальчишка-поддужный.
Теперь чувство темпа достигает самой высшей напряженности и держится на
каком-то тонком волоске, вот-вот готовом порваться. Та-та-та-та! - ровно
отпечатывают по земле ноги Изумруда. Трра-трра-трра! - слышится впереди
галоп белого жеребца, увлекающего за собой Изумруда. В такт бегу
колеблются гибкие оглобли, и в такт галопу подымается и опускается на
седле мальчик, почти лежащий на шее у лошади.
Воздух, бегущий навстречу, свистит в ушах и щекочет ноздри, из которых
пар бьет частыми большими струями. Дышать труднее, и коже становится
жарко. Изумруд обегает последний заворот, наклоняясь вовнутрь его всем
телом. Трибуна вырастает, как живая, и от нее навстречу летит
тысячеголосый рев, который пугает, волнует и радует Изумруда. У него не
хватает больше рыси, и он уже хочет скакать, но эти удивительные руки
позади и умоляют, и приказывают, и успокаивают: "Милый, не скачи!.. Только
не скачи!.. Вот так, вот так, вот так". И Изумруд, проносясь стремительно
мимо столба, разрывает контрольную нитку, даже не заметя этого. Крики,
смех, аплодисменты водопадом низвергаются с трибуны. Белые листки афиш,
зонтики, палки, шляпы кружатся и мелькают между движущимися липами и
руками. Англичанин мягко бросает вожжи. "Кончено. Спасибо, милый!" -
говорит Изумруду это движение, и он, с трудом сдерживая инерцию бега,
переходит в шаг. В этот момент вороной жеребец только-только подходит к
своему столбу на противоположной стороне, семью секундами позже.
Англичанин, с трудом подымая затекшие ноги, тяжело спрыгивает с
американки и, сняв бархатное сиденье, идет с ним на весы. Подбежавшие
конюхи покрывают горячую спину Изумруда попоной и уводят на двор. Вслед им
несется гул человеческой толпы и длинный звонок из членской беседки.
Легкая желтоватая пена падает с морды лошади на землю и на руки ко