в полотняных
футлярах. От проминки кровь весело и горячо струилась в его жилах, дыхание
становилось все глубже и свободнее, по мере того как отдыхало и
охлаждалось его тело, - во всех мускулах чувствовалось нетерпеливое
желание бежать еще.
Прошло с полчаса. На ипподроме опять зазвонили. Теперь наездник сел на
американку без перчаток. У него были белые, широкие, волшебные руки,
внушавшие Изумруду привязанность и страх.
Англичанин неторопливо выехал на ипподром, откуда одна за другой
съезжали во двор лошади, окончившие проминку. На кругу остались только
Изумруд и тот огромный вороной жеребец, который повстречался с ним на
проездке. Трибуны сплошь от низу до верху чернели густей человеческой
толпой, и в этой черной массе бесчисленно, весело и беспорядочно светлели
лица и руки, пестрели зонтики и шляпки и воздушно колебались белые листики
программ. Постепенно увеличивая ход и пробегая вдоль трибуны, Изумруд
чувствовал, как тысяча глаз неотступно провожала его, и он ясно понимал,
что эти глаза ждут от него быстрых движений, полного напряжения сил,
могучего биения сердца, - и это понимание сообщало его мускулам счастливую
легкость и кокетливую сжатость. Белый знакомый жеребец, на котором сидел
верхом мальчик, скакал укороченным галопом рядом, справа.
Ровной, размеренной рысью, чуть-чуть наклоняясь телом влево, Изумруд
описал крутой заворот и стал подходить к столбу с красным кругом. На
ипподроме коротко ударили в колокол. Англичанин едва заметно поправился на
сиденье, и руки его вдруг окрепли. "Теперь иди, но береги силы. Еще рано",
- понял Изумруд и в знак того, что понял, обернул на секунду назад и опять
поставил прямо свои тонкие, чуткие уши. Белый жеребец ровно скакал сбоку,
немного позади. Изумруд слышал у себя около холки его свежее равномерное
дыхание.
Красный столб остался позади, еще один крутой поворот, дорожка
выпрямляется, вторая трибуна, приближаясь, чернеет и пестреет издали
гудящей толпой и быстро растет с каждым шагом. "Еще! - позволяет наездник,
- еще, еще!" Изумруд немного горячится и хочет сразу напрячь все свои силы
в беге. "Можно ли?" - думает он. "Нет, еще рано, не волнуйся, - отвечают,
успокаивая, волшебные руки. - Потом".
Оба жеребца проходят призовые столбы секунда в секунду, но с
противоположных сторон диаметра, соединяющего обе трибуны. Легкое
сопротивление туго натянутой нитки и быстрый разрыв ее на мгновение
заставляют Изумруда запрясть ушами, но он тотчас же забывает об этом, весь
поглощенный вниманием к чудесным рукам. "Еще немного! Не горячиться! Идти
ровно!" - приказывает наездник. Черная колеблющаяся трибуна проплывает
мимо. Еще несколько десятков сажен, и все четверо - Изумруд, белый
жеребчик, англичанин и мальчик-поддужный, припавший, стоя на коротких
стременах, к лошадиной гриве, - счастливо слаживаются в одно плотное,
быстро несущееся тело, одухотворенное одной волей, одной красотой мощных
движений, одним ритмом, звучащим, как музыка. Та-та-та-та! - ровно и мерно
выбивает ногами Изумруд. Тра-та, тра-та! - коротко и резко двоит
поддужный. Еще один поворот, и бежит навстречу вторая трибуна. "Я
прибавлю?" - спрашивает Изумруд. "Да, - отвечают руки, - но спокойно".
Вторая трибуна проносится назад мимо глаз. Люди кричат что-то. Это
развлекает Изумруда, он горячится, теряет ощущени
футлярах. От проминки кровь весело и горячо струилась в его жилах, дыхание
становилось все глубже и свободнее, по мере того как отдыхало и
охлаждалось его тело, - во всех мускулах чувствовалось нетерпеливое
желание бежать еще.
Прошло с полчаса. На ипподроме опять зазвонили. Теперь наездник сел на
американку без перчаток. У него были белые, широкие, волшебные руки,
внушавшие Изумруду привязанность и страх.
Англичанин неторопливо выехал на ипподром, откуда одна за другой
съезжали во двор лошади, окончившие проминку. На кругу остались только
Изумруд и тот огромный вороной жеребец, который повстречался с ним на
проездке. Трибуны сплошь от низу до верху чернели густей человеческой
толпой, и в этой черной массе бесчисленно, весело и беспорядочно светлели
лица и руки, пестрели зонтики и шляпки и воздушно колебались белые листики
программ. Постепенно увеличивая ход и пробегая вдоль трибуны, Изумруд
чувствовал, как тысяча глаз неотступно провожала его, и он ясно понимал,
что эти глаза ждут от него быстрых движений, полного напряжения сил,
могучего биения сердца, - и это понимание сообщало его мускулам счастливую
легкость и кокетливую сжатость. Белый знакомый жеребец, на котором сидел
верхом мальчик, скакал укороченным галопом рядом, справа.
Ровной, размеренной рысью, чуть-чуть наклоняясь телом влево, Изумруд
описал крутой заворот и стал подходить к столбу с красным кругом. На
ипподроме коротко ударили в колокол. Англичанин едва заметно поправился на
сиденье, и руки его вдруг окрепли. "Теперь иди, но береги силы. Еще рано",
- понял Изумруд и в знак того, что понял, обернул на секунду назад и опять
поставил прямо свои тонкие, чуткие уши. Белый жеребец ровно скакал сбоку,
немного позади. Изумруд слышал у себя около холки его свежее равномерное
дыхание.
Красный столб остался позади, еще один крутой поворот, дорожка
выпрямляется, вторая трибуна, приближаясь, чернеет и пестреет издали
гудящей толпой и быстро растет с каждым шагом. "Еще! - позволяет наездник,
- еще, еще!" Изумруд немного горячится и хочет сразу напрячь все свои силы
в беге. "Можно ли?" - думает он. "Нет, еще рано, не волнуйся, - отвечают,
успокаивая, волшебные руки. - Потом".
Оба жеребца проходят призовые столбы секунда в секунду, но с
противоположных сторон диаметра, соединяющего обе трибуны. Легкое
сопротивление туго натянутой нитки и быстрый разрыв ее на мгновение
заставляют Изумруда запрясть ушами, но он тотчас же забывает об этом, весь
поглощенный вниманием к чудесным рукам. "Еще немного! Не горячиться! Идти
ровно!" - приказывает наездник. Черная колеблющаяся трибуна проплывает
мимо. Еще несколько десятков сажен, и все четверо - Изумруд, белый
жеребчик, англичанин и мальчик-поддужный, припавший, стоя на коротких
стременах, к лошадиной гриве, - счастливо слаживаются в одно плотное,
быстро несущееся тело, одухотворенное одной волей, одной красотой мощных
движений, одним ритмом, звучащим, как музыка. Та-та-та-та! - ровно и мерно
выбивает ногами Изумруд. Тра-та, тра-та! - коротко и резко двоит
поддужный. Еще один поворот, и бежит навстречу вторая трибуна. "Я
прибавлю?" - спрашивает Изумруд. "Да, - отвечают руки, - но спокойно".
Вторая трибуна проносится назад мимо глаз. Люди кричат что-то. Это
развлекает Изумруда, он горячится, теряет ощущени