аоборот, доктор, очень важные резоны. Да вы посудите сами. У нас
борьба состоит из трех состязаний. Положим, первое взял Ребер, второе - я,
третье, значит, остается решающим. Но уж мы настолько хорошо узнали друг
друга, что можно безошибочно сказать, за кем будет третья борьба, и тогда
- если я не уверен в своих силах - что мне мешает заболеть или захромать и
так далее и взять свои деньги обратно? Тогда выходит, для чего же Ребер
боролся первые два раза? Для своего удовольствия? Вот на этот случай,
доктор, мы и заключаем между собой условие, по которому тот, кто в день
решительной борьбы окажется больным, считается все равно проигравшим, и
деньги его пропадают.
- Да-с, это дело скверное, - сказал доктор и опять значительно поднял и
опустил брови. - Ну, что же, дружочек, черт с ними, с этими ста рублями?
- С двумястами, доктор, - поправил Арбузов, - по контракту с дирекцией
я плачу неустойку в сто рублей, если откажусь в самый день представления,
хотя бы по болезни, от работы.
- Ну, черт... ну, двести! - рассердился доктор. - Я бы на вашем месте
все равно отказался... Черт с ними, пускай пропадают, свое здоровье
дороже. Да наконец, дружочек, вы и так рискуете потерять ваш залог, если
будете больной бороться с таким опасным противником, как этот американец.
Арбузов самоуверенно мотнул головой, и его крупные губы сложились в
презрительную усмешку.
- Э, пустяки, - уронил он пренебрежительно, - в Ребере всего шесть
пудов весу, и он едва достает мне под подбородок. Увидите, что я его через
три минуты положу на обе лопатки. Я бы его бросил и во второй борьбе, если
бы он не прижал меня к барьеру. Собственно говоря, со стороны жюри было
свинством засчитать такую подлую борьбу. Даже публика и та протестовала.
Доктор улыбнулся чуть заметной лукавой улыбкой. Постоянно сталкиваясь с
цирковой жизнью, он уже давно изучил эту непоколебимую и хвастливую
самоуверенность всех профессиональных борцов, атлетов и боксеров и их
наклонность сваливать свое поражение на какие-нибудь случайные причины.
Отпуская Арбузова, он прописал ему бром, который велел принять за час до
состязания, и, дружески похлопав атлета по широкой спине, пожелал ему
победы.
2
Арбузов вышел на улицу. Был последний день масленой недели, которая в
этом году пришлась поздно. Холода еще не сдали, но в воздухе уже слышался
неопределенный, тонкий, радостно щекочущий грудь запах весны. По
наезженному грязному снегу бесшумно неслись в противоположных направлениях
две вереницы саней и карет, и окрики кучеров раздавались с особенно ясной
и мягкой звучностью. На перекрестках продавали моченые яблоки в белых
новых ушатах, халву, похожую цветом на уличный снег, и воздушные шары. Эти
шары были видны издалека. Разноцветными блестящими гроздьями они
подымались и плавали над головами прохожих, запрудивших черным кипящим
потоком тротуары, и в их движениях - то стремительных, то ленивых - было
что-то весеннее и детски радостное.
У доктора Арбузов чувствовал себя почти здоровым, но на свежем воздухе
им опять овладели томительные ощущения болезни. Голова казалась большой,
отяжелевшей и точно пустой, и каждый шаг отзывался в ней неприятным гулом.
В пересохшем рту опять слышался вкус гари, в глазах была тупая боль, как
будто кто-то надавливал на них снаружи пальцами, а когда Арбузов переводил
глаза с предмета на предмет,
борьба состоит из трех состязаний. Положим, первое взял Ребер, второе - я,
третье, значит, остается решающим. Но уж мы настолько хорошо узнали друг
друга, что можно безошибочно сказать, за кем будет третья борьба, и тогда
- если я не уверен в своих силах - что мне мешает заболеть или захромать и
так далее и взять свои деньги обратно? Тогда выходит, для чего же Ребер
боролся первые два раза? Для своего удовольствия? Вот на этот случай,
доктор, мы и заключаем между собой условие, по которому тот, кто в день
решительной борьбы окажется больным, считается все равно проигравшим, и
деньги его пропадают.
- Да-с, это дело скверное, - сказал доктор и опять значительно поднял и
опустил брови. - Ну, что же, дружочек, черт с ними, с этими ста рублями?
- С двумястами, доктор, - поправил Арбузов, - по контракту с дирекцией
я плачу неустойку в сто рублей, если откажусь в самый день представления,
хотя бы по болезни, от работы.
- Ну, черт... ну, двести! - рассердился доктор. - Я бы на вашем месте
все равно отказался... Черт с ними, пускай пропадают, свое здоровье
дороже. Да наконец, дружочек, вы и так рискуете потерять ваш залог, если
будете больной бороться с таким опасным противником, как этот американец.
Арбузов самоуверенно мотнул головой, и его крупные губы сложились в
презрительную усмешку.
- Э, пустяки, - уронил он пренебрежительно, - в Ребере всего шесть
пудов весу, и он едва достает мне под подбородок. Увидите, что я его через
три минуты положу на обе лопатки. Я бы его бросил и во второй борьбе, если
бы он не прижал меня к барьеру. Собственно говоря, со стороны жюри было
свинством засчитать такую подлую борьбу. Даже публика и та протестовала.
Доктор улыбнулся чуть заметной лукавой улыбкой. Постоянно сталкиваясь с
цирковой жизнью, он уже давно изучил эту непоколебимую и хвастливую
самоуверенность всех профессиональных борцов, атлетов и боксеров и их
наклонность сваливать свое поражение на какие-нибудь случайные причины.
Отпуская Арбузова, он прописал ему бром, который велел принять за час до
состязания, и, дружески похлопав атлета по широкой спине, пожелал ему
победы.
2
Арбузов вышел на улицу. Был последний день масленой недели, которая в
этом году пришлась поздно. Холода еще не сдали, но в воздухе уже слышался
неопределенный, тонкий, радостно щекочущий грудь запах весны. По
наезженному грязному снегу бесшумно неслись в противоположных направлениях
две вереницы саней и карет, и окрики кучеров раздавались с особенно ясной
и мягкой звучностью. На перекрестках продавали моченые яблоки в белых
новых ушатах, халву, похожую цветом на уличный снег, и воздушные шары. Эти
шары были видны издалека. Разноцветными блестящими гроздьями они
подымались и плавали над головами прохожих, запрудивших черным кипящим
потоком тротуары, и в их движениях - то стремительных, то ленивых - было
что-то весеннее и детски радостное.
У доктора Арбузов чувствовал себя почти здоровым, но на свежем воздухе
им опять овладели томительные ощущения болезни. Голова казалась большой,
отяжелевшей и точно пустой, и каждый шаг отзывался в ней неприятным гулом.
В пересохшем рту опять слышался вкус гари, в глазах была тупая боль, как
будто кто-то надавливал на них снаружи пальцами, а когда Арбузов переводил
глаза с предмета на предмет,