неистощим в изобретении новых
"номеров", что особенно ценится в цирковом мире, где искусство, по самым
своих свойствам, почти не двигается вперед, оставаясь и теперь чуть ли не
в таком же виде, в каком оно было при римских цезарях.
Все в нем нравилось Арбузову: веселый характер, щедрость, утонченная
деликатность, выдающаяся даже в среде цирковых артистов, которые вне
манежа - допускающего, по традиции, некоторую жестокость в обращении -
отличаются обыкновенно джентльменской вежливостью. Несмотря на свою
молодость, он успел объехать все большие города Европы и во всех труппах
считался наиболее желательным и популярным товарищем. Он владел одинаково
плохо всеми европейскими языками и в разговоре постоянно перемешивал их,
коверкая слова, может быть, несколько умышленно, потому что в каждом
акробате всегда сидит немного клоуна.
- Не знаете ли, где директор? - спросил Арбузов.
- Il est a l'ecurie. Он ходил на конюшен, смотрел один больной лошадь.
Mats aliens done. Пойдем немножка. Я очень имею рад вас видеть. Мой
голюбушка? - вдруг вопросительно сказал Антонио, смеясь сам над своим
произношением и продевая руку под локоть Арбузова. - Карашо, будьте
здоровы, самовар, извочик, - скороговоркой добавил он, видя, что атлет
улыбнулся.
У буфета они выпили по рюмке коньяку и пожевали кусочки лимона,
обмокнутого в сахар. Арбузов почувствовал, что после вина у него в животе
стало сначала холодно, а потом тепло и приятно. Но тотчас же у него
закружилась голова, и по всему телу разлилась какая-то сонная слабость.
- Oh, sans dout [о, без сомнения (фр.)], вы будете иметь une victoire,
- одна победа, - говорил Антонио, быстро вертя между пальцев левой руки
палку и блестя из-под черных усов белыми, ровными, крупными зубами. - Вы
такой brave homine [смелый человек (фр.)], такой прекрасный и сильный
борец. Я знал один замечательный борец - он назывался Карл Абс... да, Карл
Абс. И он теперь уже ist gestorben... он есть умер. О, хоть он был немец,
но он был великий профессор! И он однажды сказал: французский борьба есть
одна пустячок. И хороший борец, ein guter Kampfer, должен иметь очень,
очень мало: всего только сильный шея, как у один буйвол, весьма крепкий
спина, как у носильщик, длинная рука с твердым мускул und ein gewaltiger
Griff... Как это называется по-русску? (Антонио несколько раз сжал и
разжал перед своим лицом пальцы правой руки.) О! Очень сильный пальцы. Et
puis [и затем (фр.)], тоже необходимо иметь устойчивый нога, как у один
монумент, и, конечно, самый большой... как это?.. самый большой тяжесть в
корпус. Если еще взять здоровый сердца, les pounions... как это
по-русску?.. легкие, точно у лошадь, потом еще немножко кладнокровие и
немножко смелость, и еще немножко savoir les regles de la lutte, знать все
правила борьба, то консе консов вот и все пустячки, которые нужен для один
хороший борец! Ха-ха-ха!
Засмеявшись своей шутке, Антонио нежно схватил Арбузова поверх пальто
под мышками, точно хотел его пощекотать, и тотчас же лицо его сделалось
серьезным. В этом красивом, загорелом и подвижном лице была одна
удивительная особенность: переставая смеяться, оно принимало суровый и
сумрачный, почти трагический характер, и эта смена выражений наступала так
быстро и так неожиданно, что казалось, будто у Антонио два лица, - одно
смеющееся, друг
"номеров", что особенно ценится в цирковом мире, где искусство, по самым
своих свойствам, почти не двигается вперед, оставаясь и теперь чуть ли не
в таком же виде, в каком оно было при римских цезарях.
Все в нем нравилось Арбузову: веселый характер, щедрость, утонченная
деликатность, выдающаяся даже в среде цирковых артистов, которые вне
манежа - допускающего, по традиции, некоторую жестокость в обращении -
отличаются обыкновенно джентльменской вежливостью. Несмотря на свою
молодость, он успел объехать все большие города Европы и во всех труппах
считался наиболее желательным и популярным товарищем. Он владел одинаково
плохо всеми европейскими языками и в разговоре постоянно перемешивал их,
коверкая слова, может быть, несколько умышленно, потому что в каждом
акробате всегда сидит немного клоуна.
- Не знаете ли, где директор? - спросил Арбузов.
- Il est a l'ecurie. Он ходил на конюшен, смотрел один больной лошадь.
Mats aliens done. Пойдем немножка. Я очень имею рад вас видеть. Мой
голюбушка? - вдруг вопросительно сказал Антонио, смеясь сам над своим
произношением и продевая руку под локоть Арбузова. - Карашо, будьте
здоровы, самовар, извочик, - скороговоркой добавил он, видя, что атлет
улыбнулся.
У буфета они выпили по рюмке коньяку и пожевали кусочки лимона,
обмокнутого в сахар. Арбузов почувствовал, что после вина у него в животе
стало сначала холодно, а потом тепло и приятно. Но тотчас же у него
закружилась голова, и по всему телу разлилась какая-то сонная слабость.
- Oh, sans dout [о, без сомнения (фр.)], вы будете иметь une victoire,
- одна победа, - говорил Антонио, быстро вертя между пальцев левой руки
палку и блестя из-под черных усов белыми, ровными, крупными зубами. - Вы
такой brave homine [смелый человек (фр.)], такой прекрасный и сильный
борец. Я знал один замечательный борец - он назывался Карл Абс... да, Карл
Абс. И он теперь уже ist gestorben... он есть умер. О, хоть он был немец,
но он был великий профессор! И он однажды сказал: французский борьба есть
одна пустячок. И хороший борец, ein guter Kampfer, должен иметь очень,
очень мало: всего только сильный шея, как у один буйвол, весьма крепкий
спина, как у носильщик, длинная рука с твердым мускул und ein gewaltiger
Griff... Как это называется по-русску? (Антонио несколько раз сжал и
разжал перед своим лицом пальцы правой руки.) О! Очень сильный пальцы. Et
puis [и затем (фр.)], тоже необходимо иметь устойчивый нога, как у один
монумент, и, конечно, самый большой... как это?.. самый большой тяжесть в
корпус. Если еще взять здоровый сердца, les pounions... как это
по-русску?.. легкие, точно у лошадь, потом еще немножко кладнокровие и
немножко смелость, и еще немножко savoir les regles de la lutte, знать все
правила борьба, то консе консов вот и все пустячки, которые нужен для один
хороший борец! Ха-ха-ха!
Засмеявшись своей шутке, Антонио нежно схватил Арбузова поверх пальто
под мышками, точно хотел его пощекотать, и тотчас же лицо его сделалось
серьезным. В этом красивом, загорелом и подвижном лице была одна
удивительная особенность: переставая смеяться, оно принимало суровый и
сумрачный, почти трагический характер, и эта смена выражений наступала так
быстро и так неожиданно, что казалось, будто у Антонио два лица, - одно
смеющееся, друг