о сезона, и поэтому с пароходом
ехало необыкновенно много народа. Вся корма, все проходы между бортами и
пассажирскими помещениями, все скамейки и шпили, все
320
коридоры и диваны в салонах были завалены и затисканы людьми, тюками,
чемоданами, верхней одеждой. Назойливо и скучно кричали грудные дети,
пароходные официанты увеличивали толкотню, носясь по пароходу взад и вперед
без всякой нужды; женщины, как и всегда они делают в публичных местах,
застревали со своей болтовней именно там, где всего сильнее кипела суета, --
в дверях, в узких переходах; они заграждали обще.е движение и упорно не
давали никому дороги. Трудно было себе вообразить, как разместится вся эта
масса. Но мало-помалу все утолклось, улеглось, пришло в порядок, и когда
пароход, выйдя на середину гавани и не стесняясь больше своей осторожностью,
взял полный ход, -- на палубе уже стало просторно.
а
Травина стояла на корме, глядя назад, на уходящий город, который белым
амфитеатром подымался вверх по горам и венчался полукруглой беседкой из
тонких колонн. Глазу было ясно заметно то место, где спокойный, глубокий
синий цвет моря переходил в жидкую и грязную зелень гавани. Далеко у берега,
как голый лес, возвышались трубы, мачты и реи судов. Море зыбилось. Внизу,
под винтом, вода кипела белыми, как вспененное молоко, буграми, и далеко за
пароходом среди ровной широкой синевы тянулась, чуть змеясь, узкая зеленая
гладкая дорожка, изборожденная, как мрамор, пенными, белыми причудливыми
струйками. Белые чайки, редко и тяжело маша крыльями, летели навстречу
пароходу к земле.
Еще не.качало, но Елена, которая не успела пообедать в городе и
рассчитывала поесть на пароходе, вдруг почувствовала, что потеряла аппетит.
Тогда она спустилась вниз, в глубину каютных отделений, и попросила у
горничной дать ей койку. Оказалось, однако, что все места заняты. Краснея от
стыда за себя и за другого человека, она вынула из портмоне рубль и неловко
протянула его горничной. Та отказалась.
321
'- Я бы, барышня, с моим удовольствием, только, ей-богу, ни одного
местечка. Даже свое помещение уступила одной даме. Вот в Севастополе будет
посвободнее.
Елена опять вышла на палубу. Сильный ьетер, дувший навстречу пароходу,
облеплял вокруг ее ног платье и заставлял ее нагибаться вперед и
придерживать рукой край шляпы.
Старый, маленький, красноносый боцман прилаживал к правому борту кормы
какой-то медный цилиндрический инструмент с циферблатом и стрелкой. В левой
руке у него был бунт из белого плотного шнура, свернутого правильными
спиралями и оканчивавшегося медной гирькой с лопастями по бокам.
Прикрепив прочно медный инструмент к борту, боцман пустил гирьку на
отвес, быстро развертел ее правой рукой, так что она вместе с концом шнура
образовала сплошной мреющий круг, и вдруг далеко метнул ее назад, туда, куда
уходила зелено-белая дорожка из-под винта. И в том, как гирька со свистом
описывала длинную дугу, в той скорости, с которой потом сбегали с левой руки
боцмана свернутые круги, а главное -- в деловой небрежности, с какой он это
делал, Елена почувствовала особенное, специальное морское щегольство. У нее
был необыкновенно зоркий глаз на эти мелочи.
Затем, когда гирька, скрывшись из глаз, бултых-' нула далеко за
пароходом. в воду, боцман вставил оставшийся у него в руке своб
ехало необыкновенно много народа. Вся корма, все проходы между бортами и
пассажирскими помещениями, все скамейки и шпили, все
320
коридоры и диваны в салонах были завалены и затисканы людьми, тюками,
чемоданами, верхней одеждой. Назойливо и скучно кричали грудные дети,
пароходные официанты увеличивали толкотню, носясь по пароходу взад и вперед
без всякой нужды; женщины, как и всегда они делают в публичных местах,
застревали со своей болтовней именно там, где всего сильнее кипела суета, --
в дверях, в узких переходах; они заграждали обще.е движение и упорно не
давали никому дороги. Трудно было себе вообразить, как разместится вся эта
масса. Но мало-помалу все утолклось, улеглось, пришло в порядок, и когда
пароход, выйдя на середину гавани и не стесняясь больше своей осторожностью,
взял полный ход, -- на палубе уже стало просторно.
а
Травина стояла на корме, глядя назад, на уходящий город, который белым
амфитеатром подымался вверх по горам и венчался полукруглой беседкой из
тонких колонн. Глазу было ясно заметно то место, где спокойный, глубокий
синий цвет моря переходил в жидкую и грязную зелень гавани. Далеко у берега,
как голый лес, возвышались трубы, мачты и реи судов. Море зыбилось. Внизу,
под винтом, вода кипела белыми, как вспененное молоко, буграми, и далеко за
пароходом среди ровной широкой синевы тянулась, чуть змеясь, узкая зеленая
гладкая дорожка, изборожденная, как мрамор, пенными, белыми причудливыми
струйками. Белые чайки, редко и тяжело маша крыльями, летели навстречу
пароходу к земле.
Еще не.качало, но Елена, которая не успела пообедать в городе и
рассчитывала поесть на пароходе, вдруг почувствовала, что потеряла аппетит.
Тогда она спустилась вниз, в глубину каютных отделений, и попросила у
горничной дать ей койку. Оказалось, однако, что все места заняты. Краснея от
стыда за себя и за другого человека, она вынула из портмоне рубль и неловко
протянула его горничной. Та отказалась.
321
'- Я бы, барышня, с моим удовольствием, только, ей-богу, ни одного
местечка. Даже свое помещение уступила одной даме. Вот в Севастополе будет
посвободнее.
Елена опять вышла на палубу. Сильный ьетер, дувший навстречу пароходу,
облеплял вокруг ее ног платье и заставлял ее нагибаться вперед и
придерживать рукой край шляпы.
Старый, маленький, красноносый боцман прилаживал к правому борту кормы
какой-то медный цилиндрический инструмент с циферблатом и стрелкой. В левой
руке у него был бунт из белого плотного шнура, свернутого правильными
спиралями и оканчивавшегося медной гирькой с лопастями по бокам.
Прикрепив прочно медный инструмент к борту, боцман пустил гирьку на
отвес, быстро развертел ее правой рукой, так что она вместе с концом шнура
образовала сплошной мреющий круг, и вдруг далеко метнул ее назад, туда, куда
уходила зелено-белая дорожка из-под винта. И в том, как гирька со свистом
описывала длинную дугу, в той скорости, с которой потом сбегали с левой руки
боцмана свернутые круги, а главное -- в деловой небрежности, с какой он это
делал, Елена почувствовала особенное, специальное морское щегольство. У нее
был необыкновенно зоркий глаз на эти мелочи.
Затем, когда гирька, скрывшись из глаз, бултых-' нула далеко за
пароходом. в воду, боцман вставил оставшийся у него в руке своб