м, больно
сжав ей пальцы обручальным кольцом.
-- А качки вы все-таки не бойтесь, -- сказал он. -- У Тарханкута вас
действительно немного поваляет, но вы ложитесь заранее на койку, и все будет
чудесно. Супругу и повелителю поклон. Скажите ему, что все мы с нетерпением
ждем его брошюрку. Если здесь не удастся тиснуть, отпечатаем за границей...
Соскучились небось? -- спросил он, не выпуская ее-руки и с фамильярным
ласковым лукавством заглядывая ей в глаза.
Елена улыбнулась.
-- Да. Есть немножко.
-- То-то. Я уж вижу. Шутка ли, помилуйте -- десять дней не видались!
Ну, addio, mio carissimo amico'. Всем знакомым ялтинцам привет. Чудесная вы,
ей-богу, человечица. Прощайте. Всего хорошего.
Он сошел на мол и стал как раз напротив того места, где стояла Елена,
облокотившаяся на буковые перила борта. Ветер раздувал его серую крылатку, и
сам он, со своим высоким ростом и необычайной худобой, с остренькой бородкой
и длинными седеющими волосами, которые трепались из-под широкополой, черной
шляпы, имел в наружности что-то добродушно-и комично-воинственное,
напоминавшее Дон-Кихота, одетого по моде радикалов семидесятых годов.
И когда Елена, глядя на него сверху вниз, подумала о бесконечной
доброте и душевной детской чистоте этого смешноватого человека, о долгих
годах каторги, перенесенной им; о его стальной непоколебимости в деле, о его
безграничной вере в близость освобождения, о его громадном влиянии на
молодежь -- она почувствовала в этой комичности что-то бесконечно ценное,
умиляющее и прекрасное. Васютинский был первым руководителем ее и ее мужа на
революцион-
1 Прощайте, мой дорогой товарищ (мал.).
319
ном поприще. И теперь, улыбаяоь ему сверху и кивая головой, она жалела,
что не поцеловала на прощанье у него руку и не назвала его учителем. Как бы
он сконфузился, бедный!
Кран паровой лебедки поднялся в последний раз кверху, точно гигантская
удочка, таща на конце цепи раскачивающуюся и вращающуюся массу чемоданов и
сундуков.
-- Все готово! -- крикнули снизу.
-- Убирай сходни! -- ответили наверху из рубки и засвистали.
Н'осилыцики в синих блузах подняли с обеих сторон сходн-ю на плечи и
отнесли ее в сторону. Под пароходом что-то забурлило и заклокотало.
По молу проходила грязнолицая, оборванная девочка с корзиной цветов,
которые она тоном нищенки предлагала провожающим:
-- Бя-я-рин, купите цветучков!
Васютинский выбрал у нее небольшой букетик полуувядших фиалок и бросил
его кверху, через борт, задев по шляпе почтенного седого господина, который
от неожиданности извинился. Елена подняла цветы и, глядя с улыбкой на
Васютинского, приложила их к губам.
А пароход, повинуясь свисткам и команде и выплевывая из боковых нижних
отверстий каскады пенной воды, уже заметно отделился от пристани. Он, точно
большое мудрое животное, сознающее свою непомерную силу и боящееся ее,
осторожно, боком отваливал от берега, выбираясь на свободное пространство.
Елена долго еще видела Васютинского, возвышавшегося головой над соседями. Он
ритмически подымал и опускал над головой свою бандитскую шляпу. Елена
отвечала ему, размахивая платком., Но мало-помалу все люди на пристани
слились в одну темную, сплошную массу, над которой, точно рой
пестрых-бабочек, колебались платки, шляпы и зонтики.
В Ялте теперь был разгар пасхальног
сжав ей пальцы обручальным кольцом.
-- А качки вы все-таки не бойтесь, -- сказал он. -- У Тарханкута вас
действительно немного поваляет, но вы ложитесь заранее на койку, и все будет
чудесно. Супругу и повелителю поклон. Скажите ему, что все мы с нетерпением
ждем его брошюрку. Если здесь не удастся тиснуть, отпечатаем за границей...
Соскучились небось? -- спросил он, не выпуская ее-руки и с фамильярным
ласковым лукавством заглядывая ей в глаза.
Елена улыбнулась.
-- Да. Есть немножко.
-- То-то. Я уж вижу. Шутка ли, помилуйте -- десять дней не видались!
Ну, addio, mio carissimo amico'. Всем знакомым ялтинцам привет. Чудесная вы,
ей-богу, человечица. Прощайте. Всего хорошего.
Он сошел на мол и стал как раз напротив того места, где стояла Елена,
облокотившаяся на буковые перила борта. Ветер раздувал его серую крылатку, и
сам он, со своим высоким ростом и необычайной худобой, с остренькой бородкой
и длинными седеющими волосами, которые трепались из-под широкополой, черной
шляпы, имел в наружности что-то добродушно-и комично-воинственное,
напоминавшее Дон-Кихота, одетого по моде радикалов семидесятых годов.
И когда Елена, глядя на него сверху вниз, подумала о бесконечной
доброте и душевной детской чистоте этого смешноватого человека, о долгих
годах каторги, перенесенной им; о его стальной непоколебимости в деле, о его
безграничной вере в близость освобождения, о его громадном влиянии на
молодежь -- она почувствовала в этой комичности что-то бесконечно ценное,
умиляющее и прекрасное. Васютинский был первым руководителем ее и ее мужа на
революцион-
1 Прощайте, мой дорогой товарищ (мал.).
319
ном поприще. И теперь, улыбаяоь ему сверху и кивая головой, она жалела,
что не поцеловала на прощанье у него руку и не назвала его учителем. Как бы
он сконфузился, бедный!
Кран паровой лебедки поднялся в последний раз кверху, точно гигантская
удочка, таща на конце цепи раскачивающуюся и вращающуюся массу чемоданов и
сундуков.
-- Все готово! -- крикнули снизу.
-- Убирай сходни! -- ответили наверху из рубки и засвистали.
Н'осилыцики в синих блузах подняли с обеих сторон сходн-ю на плечи и
отнесли ее в сторону. Под пароходом что-то забурлило и заклокотало.
По молу проходила грязнолицая, оборванная девочка с корзиной цветов,
которые она тоном нищенки предлагала провожающим:
-- Бя-я-рин, купите цветучков!
Васютинский выбрал у нее небольшой букетик полуувядших фиалок и бросил
его кверху, через борт, задев по шляпе почтенного седого господина, который
от неожиданности извинился. Елена подняла цветы и, глядя с улыбкой на
Васютинского, приложила их к губам.
А пароход, повинуясь свисткам и команде и выплевывая из боковых нижних
отверстий каскады пенной воды, уже заметно отделился от пристани. Он, точно
большое мудрое животное, сознающее свою непомерную силу и боящееся ее,
осторожно, боком отваливал от берега, выбираясь на свободное пространство.
Елена долго еще видела Васютинского, возвышавшегося головой над соседями. Он
ритмически подымал и опускал над головой свою бандитскую шляпу. Елена
отвечала ему, размахивая платком., Но мало-помалу все люди на пристани
слились в одну темную, сплошную массу, над которой, точно рой
пестрых-бабочек, колебались платки, шляпы и зонтики.
В Ялте теперь был разгар пасхальног