у этих выпученных, омертвелых от безумного ужаса глаз. Я
никогда бы не поверил, что у человека глаза могут стать такими белыми,
огромными и чудовищно страшными.
Я протянул ему ствол ружья, держась сам одной р_укой за приклад, а
другой за несколько зажатых вместе ветвей ближнего куста. Мне было не под
силу вытянуть его. "Ложись! Ползи!" -- закричал я с отчаянием. И он тоже
ответил мне высоким звериным визгом, который я с ужасом буду вспоминать до
самой смерти. Он не мог выбраться. Я слышал, как он шлепал руками по грязи,
при блеске молний я видел его голову все ниже и ниже у своих ног и эти
глаза... глаза... Я не мог оторваться от них...
Под конец он уже перестал кричать и только дышал часто-часто. И когда
опять разверзла небо черная молния, ничего не было видно на поверхности
болота. Как я шел по колеблющимся, булькающим, вонючим трясинам, как залезал
по пояс в речонки, как, наконец, добрел до стога и как меня под утро нашел
654
услышавший мои выстрелы бурцевский Иван, не стоит а говорить...
Гурченко несколько минут молчал, низко склонившись над своим стаканом и
ероша волосы. Потом вдруг быстро поднял голову и выпрямился. Его широко
раскрытые глаза были гневны..
-- То, что я сейчас рассказал, -- крикнул он, -- было не случайным
анекдотом по поводу дурацкого слова обывателя. Вы сами видели сегодня
болото, вонючую человеческую трясину! Но черная .молния! Черная молния! Где
же она? Ах! Когда же она засверкает?
Он медленно закрыл глаза, а через минуту уставшим голосом сказал
ласково:
-- Извините, дорогой мой, за многословие. Ну, давайте выпьем бутылочку
моего сидра.
никогда бы не поверил, что у человека глаза могут стать такими белыми,
огромными и чудовищно страшными.
Я протянул ему ствол ружья, держась сам одной р_укой за приклад, а
другой за несколько зажатых вместе ветвей ближнего куста. Мне было не под
силу вытянуть его. "Ложись! Ползи!" -- закричал я с отчаянием. И он тоже
ответил мне высоким звериным визгом, который я с ужасом буду вспоминать до
самой смерти. Он не мог выбраться. Я слышал, как он шлепал руками по грязи,
при блеске молний я видел его голову все ниже и ниже у своих ног и эти
глаза... глаза... Я не мог оторваться от них...
Под конец он уже перестал кричать и только дышал часто-часто. И когда
опять разверзла небо черная молния, ничего не было видно на поверхности
болота. Как я шел по колеблющимся, булькающим, вонючим трясинам, как залезал
по пояс в речонки, как, наконец, добрел до стога и как меня под утро нашел
654
услышавший мои выстрелы бурцевский Иван, не стоит а говорить...
Гурченко несколько минут молчал, низко склонившись над своим стаканом и
ероша волосы. Потом вдруг быстро поднял голову и выпрямился. Его широко
раскрытые глаза были гневны..
-- То, что я сейчас рассказал, -- крикнул он, -- было не случайным
анекдотом по поводу дурацкого слова обывателя. Вы сами видели сегодня
болото, вонючую человеческую трясину! Но черная .молния! Черная молния! Где
же она? Ах! Когда же она засверкает?
Он медленно закрыл глаза, а через минуту уставшим голосом сказал
ласково:
-- Извините, дорогой мой, за многословие. Ну, давайте выпьем бутылочку
моего сидра.