крытые губы, которые всего час тому назад целовал Соломон,
улыбались загадочно и блаженно, и зубы, еще влажные, чуть-чуть поблескивали
из-под них.
Долго глядел царь на свою мертвую возлюбленную, потом тихо прикоснулся
пальцами к ее лбу, уже "ачавшему терять теплоту жизни, и медленными шагами
вышел из покоя.
За дверями его дожидался первосвященник Аза-рия, сын Садокии.
Приблизившись к царю, он спросил:
-- Что нам делать с телом этой женщины? Теперь суббота.
И вспомнил царь, как много лет тому назад скончался его отец и лежал на
песке, и уже начал быстро разлагаться. Собаки, привлеченные запахом падали,
уже бродили вокруг него с горящими от голода и жадности глазами. И, как и
теперь, спросил его первосвященник, отец Азарии, дряхлый старик:
-- Вот лежит твой отец, собаки могут растерзать его труп... Что нам
делать? Почтить ли память царя и осквернить субботу, или соблюсти субботу,
но оставить труп твоего отца на съедение собакам?
Тогда ответил Соломон:
-- Оставить. Живая собака лучше мертвого льва.
И когда теперь, после слов первосвященника, вспомнил он это, то сердце
его сжалось от печали и страха.
Ничего не ответив первосвященнику, он пошел дальше, в залу судилища.
Как и всегда по утрам, двое его писцов, Елихофер и Ахия, уже лежали на
циновках, по обе стороны трона, держа наготове свертки папируса, тростник и
чернила. При входе царя они встали и поклонились ему до земли. Царь же сел
на свой трон из слоновой кости с золотыми украшениями, оперся локтем на
спину золотого льва и, склонив голову на ладонь, приказал:
316
-- Пишите!
"Положи меня, как печать, на сердце твоем, как перстень на руке твоей,
потому что крепка, как смерть, любовь, и жестока, как ад, ревность: стрелы
ее -- стрелы огненные".
И, помолчав так долго, что писцы в тревоге затаили дыхание, он сказал:
-- Оставьте меня одного.
И весь день, до первых вечерних теней, оставался
• царь один на один со своими мыслями, и никто не
осмелился войти в громадную, пустую залу судилища.
МОРСКАЯ БОЛЕЗНЬ
Море в гавани было грязно-зеленого цвета, а дальняя песчаная коса,
которая врезалась в него на горизонте, казалась нежно-фиолетовой. На молу
пахло тухлой рыбой и смоленым канатом. Было шесть часов вечера.
На палубе прозвонили в третий раз. Пароходный гудок засипел, точно он
от простуды никак не мог сначала выдавить из се.бя настоящего звука. Наконец
ему удалось прокашляться, и он заревел таким низким, мощным голосом, что все
внутренности громадного судна задрожали в своей темной глубине.
Он ревел нескончаемо долго. Женщины на пароходе, зажав уши ладонями,
смеялись, жмурились и наклоняли вниз головы. Разговаривающие кричали, но
казалось, что они только шевелят губами и улыбаются. И когда гудок перестал,
всем вдруг сделалось так легко и так возбужденно-весело, как это бывает
только в последние секунды перед отходом парохода.
-- Ну, прощайте, товарищ Елена, -- сказал Васю-тинский.--Сейчас будут
убирать сходни. Иду.
-- Прощайте, дорогой, -- сказала Травина, подавая ему руку. -- Спасибо
вам за все, за все. В вашем кружке прямо душой возрождаешься.
318
-- И вам спасибо, милая. Вы нас разогрели. Мы, знаете, больше
теоретики, книгоеды, а вы нас как живой водой вспрыснули.
Он, по обыкновению, тряхнул ее руку, точно действовал насосо
улыбались загадочно и блаженно, и зубы, еще влажные, чуть-чуть поблескивали
из-под них.
Долго глядел царь на свою мертвую возлюбленную, потом тихо прикоснулся
пальцами к ее лбу, уже "ачавшему терять теплоту жизни, и медленными шагами
вышел из покоя.
За дверями его дожидался первосвященник Аза-рия, сын Садокии.
Приблизившись к царю, он спросил:
-- Что нам делать с телом этой женщины? Теперь суббота.
И вспомнил царь, как много лет тому назад скончался его отец и лежал на
песке, и уже начал быстро разлагаться. Собаки, привлеченные запахом падали,
уже бродили вокруг него с горящими от голода и жадности глазами. И, как и
теперь, спросил его первосвященник, отец Азарии, дряхлый старик:
-- Вот лежит твой отец, собаки могут растерзать его труп... Что нам
делать? Почтить ли память царя и осквернить субботу, или соблюсти субботу,
но оставить труп твоего отца на съедение собакам?
Тогда ответил Соломон:
-- Оставить. Живая собака лучше мертвого льва.
И когда теперь, после слов первосвященника, вспомнил он это, то сердце
его сжалось от печали и страха.
Ничего не ответив первосвященнику, он пошел дальше, в залу судилища.
Как и всегда по утрам, двое его писцов, Елихофер и Ахия, уже лежали на
циновках, по обе стороны трона, держа наготове свертки папируса, тростник и
чернила. При входе царя они встали и поклонились ему до земли. Царь же сел
на свой трон из слоновой кости с золотыми украшениями, оперся локтем на
спину золотого льва и, склонив голову на ладонь, приказал:
316
-- Пишите!
"Положи меня, как печать, на сердце твоем, как перстень на руке твоей,
потому что крепка, как смерть, любовь, и жестока, как ад, ревность: стрелы
ее -- стрелы огненные".
И, помолчав так долго, что писцы в тревоге затаили дыхание, он сказал:
-- Оставьте меня одного.
И весь день, до первых вечерних теней, оставался
• царь один на один со своими мыслями, и никто не
осмелился войти в громадную, пустую залу судилища.
МОРСКАЯ БОЛЕЗНЬ
Море в гавани было грязно-зеленого цвета, а дальняя песчаная коса,
которая врезалась в него на горизонте, казалась нежно-фиолетовой. На молу
пахло тухлой рыбой и смоленым канатом. Было шесть часов вечера.
На палубе прозвонили в третий раз. Пароходный гудок засипел, точно он
от простуды никак не мог сначала выдавить из се.бя настоящего звука. Наконец
ему удалось прокашляться, и он заревел таким низким, мощным голосом, что все
внутренности громадного судна задрожали в своей темной глубине.
Он ревел нескончаемо долго. Женщины на пароходе, зажав уши ладонями,
смеялись, жмурились и наклоняли вниз головы. Разговаривающие кричали, но
казалось, что они только шевелят губами и улыбаются. И когда гудок перестал,
всем вдруг сделалось так легко и так возбужденно-весело, как это бывает
только в последние секунды перед отходом парохода.
-- Ну, прощайте, товарищ Елена, -- сказал Васю-тинский.--Сейчас будут
убирать сходни. Иду.
-- Прощайте, дорогой, -- сказала Травина, подавая ему руку. -- Спасибо
вам за все, за все. В вашем кружке прямо душой возрождаешься.
318
-- И вам спасибо, милая. Вы нас разогрели. Мы, знаете, больше
теоретики, книгоеды, а вы нас как живой водой вспрыснули.
Он, по обыкновению, тряхнул ее руку, точно действовал насосо