ил учителя на кровать, облепил ему рот и нос, как маской,
гигроскопической ватой и стал напитывать ее эфиром. Сладкий, приторный запах
сразу наполнил горло и легкие учителя. Ему представилось, что он сию же
минуту задохнется, если не скинет со своего лица мокрой ваты, и он уже
ухватился за нее руками, но фельдшер только еще крепче зажал ему рот и нос и
быстро вылил в маску остатки эфира.
VI
Была одна страшная секунда, когда Астреин почувствовал, что он умирает
от удушья, но всего только одна ' секунда, не более. Тотчас же ему стало
удивительно покойно и просторно. Что-то радостно задрожало у него внутри,
какая-то светящаяся и поющая точка, и от нее, точно круги от камня,
брошенного в воду, побежали во все стороны веселые трепещущие струйки. Лежа
на спине, он ясно увидел, как прямая линия, образованная стеною и потолком,
вдруг расцветилась радугой, изломалась и вся расплылась в мелких, как
Млечный Путь, звездочках. Потом задрожало все: воздух, стены, свет, звуки --
весь мир. И ему казалось, что каждый атом его существа превращается в
вибрирующее движение, слитое с общим неуловимо-быстрым, светлым движением.
Все его тело растворялось и таяло; оно сделалось невесомым, и это ощущение
легкости и свободы было невыразимо блаженно. И вдруг его сознание полетело
по бесконечной кривой -- куда-то вниз, в темную пропасть, и угасло.
251
Он очнулся с головной болью и с противным вкусом эфира во рту. Этот
вкус преследовал его целую ночь и весь следующий день.
Фельдшер попросил Астреина оказать ему такую же услугу -- подержать над
лицом ватную маску, и учитель подчинился. Они проделали этот опыт несколько
раз, но не успели сделаться эфироманами, потому что весь запас волшебной
жидкости вышел, а нового им не присылали.
А зима все лежала и лежала на полях мертвым снегом, выла в трубах,
носилась по улицам, гудела в лесу. Куршинские мужики кормили скот соломой с
крыш и продавали лошадей на шкуры заезжим кошатникам.
Астреин совсем опустился. Он не только целый день ходил в пальто и
калошах, но и спал в них, не раздеваясь. С утра до вечера он пил водку,
иногда пил ее даже проснувшись среди ночи, доставая бутылку, из-под кровати.
Воспаленный мозг его одиноко безумствовал в сладострастных оргиях.
В школе, в часы занятий, он садился за стол, подпирал голову обеими
руками и говорил:
-- Пусть каждый из вас, дети, прочитает "Мартышку и очки". Все по
очереди. Наизусть. Валяйте.
Ребятишки уже давно приспособились к нему и говорили, что хотели. А он
сидел, расширив светлые сумасшедшие глаза и уставив их всегда в одну и ту же
точку на географической карте, где-то между Италией и Карпатами.
Фельдшер же во время приемов кричал на мужиков и нарочно, с дикой
злобой на них и на себя, делал им больно при перевязках. Когда он оставался
один и думал о докторе, то глаза его наливались кровью от долго затаенного
бешенства, ставшего манией.
Казалось, они оба неизбежно подходили к какому-то страшному концу. Но
что-то странное и таинственное есть в человеческой природе. Когда физическая
боль, отчаяние, экстаз или падение достигают высочайшего напряжения, когда
вот-вот они готовы перейти через предельную черту, возможную для человека,
тогда судьба на минутку дает человеку роздых и точно
252
ослабляет ему жестокие тиски. Иногда она даже на 'мгновени
гигроскопической ватой и стал напитывать ее эфиром. Сладкий, приторный запах
сразу наполнил горло и легкие учителя. Ему представилось, что он сию же
минуту задохнется, если не скинет со своего лица мокрой ваты, и он уже
ухватился за нее руками, но фельдшер только еще крепче зажал ему рот и нос и
быстро вылил в маску остатки эфира.
VI
Была одна страшная секунда, когда Астреин почувствовал, что он умирает
от удушья, но всего только одна ' секунда, не более. Тотчас же ему стало
удивительно покойно и просторно. Что-то радостно задрожало у него внутри,
какая-то светящаяся и поющая точка, и от нее, точно круги от камня,
брошенного в воду, побежали во все стороны веселые трепещущие струйки. Лежа
на спине, он ясно увидел, как прямая линия, образованная стеною и потолком,
вдруг расцветилась радугой, изломалась и вся расплылась в мелких, как
Млечный Путь, звездочках. Потом задрожало все: воздух, стены, свет, звуки --
весь мир. И ему казалось, что каждый атом его существа превращается в
вибрирующее движение, слитое с общим неуловимо-быстрым, светлым движением.
Все его тело растворялось и таяло; оно сделалось невесомым, и это ощущение
легкости и свободы было невыразимо блаженно. И вдруг его сознание полетело
по бесконечной кривой -- куда-то вниз, в темную пропасть, и угасло.
251
Он очнулся с головной болью и с противным вкусом эфира во рту. Этот
вкус преследовал его целую ночь и весь следующий день.
Фельдшер попросил Астреина оказать ему такую же услугу -- подержать над
лицом ватную маску, и учитель подчинился. Они проделали этот опыт несколько
раз, но не успели сделаться эфироманами, потому что весь запас волшебной
жидкости вышел, а нового им не присылали.
А зима все лежала и лежала на полях мертвым снегом, выла в трубах,
носилась по улицам, гудела в лесу. Куршинские мужики кормили скот соломой с
крыш и продавали лошадей на шкуры заезжим кошатникам.
Астреин совсем опустился. Он не только целый день ходил в пальто и
калошах, но и спал в них, не раздеваясь. С утра до вечера он пил водку,
иногда пил ее даже проснувшись среди ночи, доставая бутылку, из-под кровати.
Воспаленный мозг его одиноко безумствовал в сладострастных оргиях.
В школе, в часы занятий, он садился за стол, подпирал голову обеими
руками и говорил:
-- Пусть каждый из вас, дети, прочитает "Мартышку и очки". Все по
очереди. Наизусть. Валяйте.
Ребятишки уже давно приспособились к нему и говорили, что хотели. А он
сидел, расширив светлые сумасшедшие глаза и уставив их всегда в одну и ту же
точку на географической карте, где-то между Италией и Карпатами.
Фельдшер же во время приемов кричал на мужиков и нарочно, с дикой
злобой на них и на себя, делал им больно при перевязках. Когда он оставался
один и думал о докторе, то глаза его наливались кровью от долго затаенного
бешенства, ставшего манией.
Казалось, они оба неизбежно подходили к какому-то страшному концу. Но
что-то странное и таинственное есть в человеческой природе. Когда физическая
боль, отчаяние, экстаз или падение достигают высочайшего напряжения, когда
вот-вот они готовы перейти через предельную черту, возможную для человека,
тогда судьба на минутку дает человеку роздых и точно
252
ослабляет ему жестокие тиски. Иногда она даже на 'мгновени