тве. И они, должно быть, слышали, как высокий, вздрагивающий голос
учителя нервно частил: "ды-ды-ды-ды-ды-ды-ды...", а фельдшер перебивал его
глухим, недовольным тягучим басом: "бу-у, бу-у, бу-у..."
Однажды, перебирая одной рукой аптекарские разновески на столе, а
другой, по обыкновению, разрезая воздух на мелкие кусочки, Астреин стоял
возле фельдшера и говорил:
-- Я всегда, Сергей Фирсыч, думал, что это хорошо -- приносить свою,
хоть самую малюсенькую пользу. Я гляжу, например, на какое-нибудь
прекраснейшее здание, на дворец или собор, и думаю: пусть имя архитектора
останется бессмертным на веки вечные -- я радуюсь его славе, и я совсем не
завидую ему. Но ведь незаметный каменщик, который тоже с любовью клал свой
кирпич и обмазывал его известкой, разве он также не может чувствовать
счастья и гордости? И я часто думаю, что мы с тобой -- крошечные люди,
мелюзга, но если человечество станет когда-нибудь свободным и прекрасным...
-- Оставьте! Читали! -- крикнул сердито фельдшер и отмахнулся рукой. --
Я не хочу варить щей, которых мне никогда не придется хлебать. К черту
будущее
249
человечество! Пусть оно подыхает от сифилиса и вырождения!
Астреин вдруг побледнел и сказал, заикаясь:
-- Но ведь это ужасно, что ты говоришь, Сергей Фирсыч. Ведь жить больше
нельзя, если так думать. Значит, что же?.. Значит, остается только идти и
повеситься!..
-- И вешайся! -- закричал фельдшер, трясясь от злости. -- Одним дураком
на свете меньше будет!..
Астреин молча надел г!альто, взял шапку и ушел. Он не появлялся к обеду
два дня. Но они не могли уже обойтись друг без друга, не могли жить без этих
привычных, мелочных взаимных оскорблений, без этой зудящей, длительной
ненависти друг к другу. К концу второго дня фельдшер пришел в школу
мириться, и все пошло по-старому.
Такие ссоры повторялись часто. Надевая дрожащими руками пальто,
торопясь и не попадая в рукава, ища в то же время ногами калоши, а глазами
-- шапку, Астреин говорил плачущим голосом,
-- Я уйду, Сергей Фирсыч, я уйду, бог с вами. Но клянусь вам, что это в
последний раз. И прошу вас не приходить больше ко мне! Да, прошу об этом вас
по-корнейше.
-- И черт с вами! И не приду! Очень вы нужны мне! С богом по гладенькой
дорожке. Дверь сами найдете.
Но они все-таки мирились, ибо уже до болезни вжились друг в друга.
Скука длинных ночей; которую нельзя было одолеть даже сном, толкала их
на .ужасные вещи.
Однажды среди ночи фельдшер проник в кухню к старухе бобылке, и,
несмотря на ее ужас и на ее причитания, несмотря на то, что она крестилась
от испуга, он овладел ею. Ей было шестьдесят пять лет. И это стало
повторяться настолько нередко, что даже старуха привыкла и молча
подчинялась.
Уйдя от нее, Смирнов каждый раз бегал по комнате, скрежетал зубами,
стонал и хватал себя за волосы от омерзения.
250
Учителя же одолевали ночные сладострастные грезы во время бессонниц. Он
худел, глаза его увеличивались и стекленели, и под ними" углублялись черные
синяки. И его нервные тонкие пальцы дрожали еще сильнее.
Как-то фельдшер предложил Астреину попробовать вдыхание эфира.
-- Это очень приятно, -- говорил он, -- только надо преодолеть усилием
воли тот момент, когда тебе захочется сбросить повязку. Хочешь, я помогу
тебе?
Он улож
учителя нервно частил: "ды-ды-ды-ды-ды-ды-ды...", а фельдшер перебивал его
глухим, недовольным тягучим басом: "бу-у, бу-у, бу-у..."
Однажды, перебирая одной рукой аптекарские разновески на столе, а
другой, по обыкновению, разрезая воздух на мелкие кусочки, Астреин стоял
возле фельдшера и говорил:
-- Я всегда, Сергей Фирсыч, думал, что это хорошо -- приносить свою,
хоть самую малюсенькую пользу. Я гляжу, например, на какое-нибудь
прекраснейшее здание, на дворец или собор, и думаю: пусть имя архитектора
останется бессмертным на веки вечные -- я радуюсь его славе, и я совсем не
завидую ему. Но ведь незаметный каменщик, который тоже с любовью клал свой
кирпич и обмазывал его известкой, разве он также не может чувствовать
счастья и гордости? И я часто думаю, что мы с тобой -- крошечные люди,
мелюзга, но если человечество станет когда-нибудь свободным и прекрасным...
-- Оставьте! Читали! -- крикнул сердито фельдшер и отмахнулся рукой. --
Я не хочу варить щей, которых мне никогда не придется хлебать. К черту
будущее
249
человечество! Пусть оно подыхает от сифилиса и вырождения!
Астреин вдруг побледнел и сказал, заикаясь:
-- Но ведь это ужасно, что ты говоришь, Сергей Фирсыч. Ведь жить больше
нельзя, если так думать. Значит, что же?.. Значит, остается только идти и
повеситься!..
-- И вешайся! -- закричал фельдшер, трясясь от злости. -- Одним дураком
на свете меньше будет!..
Астреин молча надел г!альто, взял шапку и ушел. Он не появлялся к обеду
два дня. Но они не могли уже обойтись друг без друга, не могли жить без этих
привычных, мелочных взаимных оскорблений, без этой зудящей, длительной
ненависти друг к другу. К концу второго дня фельдшер пришел в школу
мириться, и все пошло по-старому.
Такие ссоры повторялись часто. Надевая дрожащими руками пальто,
торопясь и не попадая в рукава, ища в то же время ногами калоши, а глазами
-- шапку, Астреин говорил плачущим голосом,
-- Я уйду, Сергей Фирсыч, я уйду, бог с вами. Но клянусь вам, что это в
последний раз. И прошу вас не приходить больше ко мне! Да, прошу об этом вас
по-корнейше.
-- И черт с вами! И не приду! Очень вы нужны мне! С богом по гладенькой
дорожке. Дверь сами найдете.
Но они все-таки мирились, ибо уже до болезни вжились друг в друга.
Скука длинных ночей; которую нельзя было одолеть даже сном, толкала их
на .ужасные вещи.
Однажды среди ночи фельдшер проник в кухню к старухе бобылке, и,
несмотря на ее ужас и на ее причитания, несмотря на то, что она крестилась
от испуга, он овладел ею. Ей было шестьдесят пять лет. И это стало
повторяться настолько нередко, что даже старуха привыкла и молча
подчинялась.
Уйдя от нее, Смирнов каждый раз бегал по комнате, скрежетал зубами,
стонал и хватал себя за волосы от омерзения.
250
Учителя же одолевали ночные сладострастные грезы во время бессонниц. Он
худел, глаза его увеличивались и стекленели, и под ними" углублялись черные
синяки. И его нервные тонкие пальцы дрожали еще сильнее.
Как-то фельдшер предложил Астреину попробовать вдыхание эфира.
-- Это очень приятно, -- говорил он, -- только надо преодолеть усилием
воли тот момент, когда тебе захочется сбросить повязку. Хочешь, я помогу
тебе?
Он улож