хлопая
учителя по спине. -- Видел, видел... Настоящий ухажер. Вполне можно дать
браво.
-- Тсс... Бросьте... Сергей Фирсыч.
Ужин вышел шумный и веселый. Даже окончившие разошлись, говорили
поздравительные речи с приведением текстов и, сняв свои дымчатые стекла,
оказались теплыми ребятами с простоватыми, добродушными
245
физиономиями и не дураками выпить. Новый год встречали по-старинному, с
воззванием: "Благослови, господи, венец лета благости твоя на 19 ** год".
Хотели гадать, но отец Василий воспрепятствовал этому.
Немножко пьяный и немножко влюбленный, Астреин, по примеру фельдшера,
скатал два шарика из хлеба, поймал глазами взгляд голубой девушки и,
нагибаясь над столом, крикнул ей среди общего шума:
-- Что вы желаете этим шарикам?
Она же, вся пунцовая, благодаря трем рюмкам наливки, перекинула назад
движением головы свою толстую светлую косу и крикнула, прыская от смеха и
тоже наклоняясь к столу:
-- Мышь за пазуху!
В три часа учитель и фельдшер, выпившие на "ты", поцеловавшиеся и, по
обычаю, обругавшие друг друга свиньей и скотиной, ехали домой. Фельдшер был
совсем пьян. Он клялся Астреину в дружбе, целовал его, холодя его щеку
обмерзлыми колючими усами, и все упрашивал его не губить Липочку и не
срывать цветка невинности.
-- Я т-тебя зна-аю. Ты специалист! -- говорил он многозначительно.
Не доезжая Курши, он заснул и даже тогда не проснулся, когда собака
Друг, вскочив в сани, облизала ему все лицо. Учителю пришлось вместе с
мужиком и старухой бобылкою втаскивать его в комнату.
Этот вечер был, как мгновенный свет в темноте, после которого долго еще
мреют в глазах яркие плывущие круги. На целую половину января хватило у
фельдшера и учителя вечерних разговоров о новогодье у отца Василия.
Своих шиловских дам они сначала называли заочно по именам-отчествам,
потом -- твоя Липочка, моя Сашенька и, наконец, просто твоя и моя. Было
особенно щекотливо-приятно каждому из них, когда не он, а другой вспоминал
за него разные мелочи -- и те, кото-
246
рые были на самом деле, и созданные впоследствии воображением.
-- Ей-богу, это все заметили, -- уверял Астреин.-- Когда ты танцевал с
другой, она от тебя глаз не отводила.
-- Ну вот! Брось... Глупости, -- махал фельдшер рукой и не мог удержать
на толстых губах самодовольной улыбки.
-- Ей-богу! Даже отец Василий сказал: "Посмотрите, зскулап-то наш...
каково? А?" Я, брат, даже удивился на тебя, так ты и сыплешь, так и сыплешь
разговором. А она так и помирает со смеху. И потом я видел, брат, как ты ей
шептал на ухо, когда вы шли от ужина. Я видел!
-- Оставь, пожалуйста. Ничего подобного, -- сладко скромничал фельдшер.
-- А ведь действительно шикарная женщина эта Сашенька, а?
-- Красавица! Что и говорить. Царица бала!
-- Н-да, но и твоя в своем роде... Ведь это, конечно, дело вкуса, не
правда ли? Вкусов ведь нет одинаковых?.. Моя -- она больше бросается в
глаза, этакая светская, эффектная женщина, ну, а у твоей красота чисто
русская... не кричащая, а, знаешь, тихая такая. И какие роскошные волосы!
Коса в мою руку толщиной. В голубеньком платье... одна прелесть. Такой,
понимаешь ли... в глуши расцветший василек. Как ты ей с шариком-то? Злодей
Злодеич!..
-- А она вдруг отвечает: мышь за пазуху!..
-- Да. И вся вспыхнула. Ты
учителя по спине. -- Видел, видел... Настоящий ухажер. Вполне можно дать
браво.
-- Тсс... Бросьте... Сергей Фирсыч.
Ужин вышел шумный и веселый. Даже окончившие разошлись, говорили
поздравительные речи с приведением текстов и, сняв свои дымчатые стекла,
оказались теплыми ребятами с простоватыми, добродушными
245
физиономиями и не дураками выпить. Новый год встречали по-старинному, с
воззванием: "Благослови, господи, венец лета благости твоя на 19 ** год".
Хотели гадать, но отец Василий воспрепятствовал этому.
Немножко пьяный и немножко влюбленный, Астреин, по примеру фельдшера,
скатал два шарика из хлеба, поймал глазами взгляд голубой девушки и,
нагибаясь над столом, крикнул ей среди общего шума:
-- Что вы желаете этим шарикам?
Она же, вся пунцовая, благодаря трем рюмкам наливки, перекинула назад
движением головы свою толстую светлую косу и крикнула, прыская от смеха и
тоже наклоняясь к столу:
-- Мышь за пазуху!
В три часа учитель и фельдшер, выпившие на "ты", поцеловавшиеся и, по
обычаю, обругавшие друг друга свиньей и скотиной, ехали домой. Фельдшер был
совсем пьян. Он клялся Астреину в дружбе, целовал его, холодя его щеку
обмерзлыми колючими усами, и все упрашивал его не губить Липочку и не
срывать цветка невинности.
-- Я т-тебя зна-аю. Ты специалист! -- говорил он многозначительно.
Не доезжая Курши, он заснул и даже тогда не проснулся, когда собака
Друг, вскочив в сани, облизала ему все лицо. Учителю пришлось вместе с
мужиком и старухой бобылкою втаскивать его в комнату.
Этот вечер был, как мгновенный свет в темноте, после которого долго еще
мреют в глазах яркие плывущие круги. На целую половину января хватило у
фельдшера и учителя вечерних разговоров о новогодье у отца Василия.
Своих шиловских дам они сначала называли заочно по именам-отчествам,
потом -- твоя Липочка, моя Сашенька и, наконец, просто твоя и моя. Было
особенно щекотливо-приятно каждому из них, когда не он, а другой вспоминал
за него разные мелочи -- и те, кото-
246
рые были на самом деле, и созданные впоследствии воображением.
-- Ей-богу, это все заметили, -- уверял Астреин.-- Когда ты танцевал с
другой, она от тебя глаз не отводила.
-- Ну вот! Брось... Глупости, -- махал фельдшер рукой и не мог удержать
на толстых губах самодовольной улыбки.
-- Ей-богу! Даже отец Василий сказал: "Посмотрите, зскулап-то наш...
каково? А?" Я, брат, даже удивился на тебя, так ты и сыплешь, так и сыплешь
разговором. А она так и помирает со смеху. И потом я видел, брат, как ты ей
шептал на ухо, когда вы шли от ужина. Я видел!
-- Оставь, пожалуйста. Ничего подобного, -- сладко скромничал фельдшер.
-- А ведь действительно шикарная женщина эта Сашенька, а?
-- Красавица! Что и говорить. Царица бала!
-- Н-да, но и твоя в своем роде... Ведь это, конечно, дело вкуса, не
правда ли? Вкусов ведь нет одинаковых?.. Моя -- она больше бросается в
глаза, этакая светская, эффектная женщина, ну, а у твоей красота чисто
русская... не кричащая, а, знаешь, тихая такая. И какие роскошные волосы!
Коса в мою руку толщиной. В голубеньком платье... одна прелесть. Такой,
понимаешь ли... в глуши расцветший василек. Как ты ей с шариком-то? Злодей
Злодеич!..
-- А она вдруг отвечает: мышь за пазуху!..
-- Да. И вся вспыхнула. Ты