думаешь, это так себе, на ветер сказано?
Никогда. Я уж, брат, женщин знаю достоканально, ничего- не скажут без цели.
Липочка этим дала тебе намек, если ты хочешь знать.
Учитель блаженно улыбался.
-- Перестань, Сергей Фирсыч... Какой там намек...
-- Очень простой. Хочу быть у вашего сердца -- вот какой намек. Честное
слово, она премилая. Свежа, как роза. И какой цвет лица!
-- Чудный, чудный... У твоей Сашеньки тоже ведь цвет лица...
Но прошли две недели, и как-то само собой сделалось, что эти пряные
разговоры стали реже и короче,
247
а там и совсем прекратились. Зима,, подобно смерти, все сглаживает и
уравнивает. К концу января оба -- и фельдшер и учитель -- испытывали чувство
стыда и отвращения, если один из них случайно заговаривал о Шилове. Прежняя
добродушная услужливость в воспоминаниях и маленькая невинная сладкая ложь
теперь казались им издали невыносимо противными.
А бесконечная, упорная, неодолимая зима все длилась и длилась.
Держались жестокие морозы, сверкали ледяные капли на голых деревьях,
носились по полям крутящиеся снежные вьюны, по ночам громко ухали, оседая,
сугробы, красные кровавые зори подолгу рдели на небе, и тогда дым из труб
выходил кверху к зеленому небу прямыми страшными столбами; падал снег
крупными, тихими, безнадежными хлопьями, падал целые дни и целые ночи, и
ветви сосен гнулись от тяжести белых шапок.
Теперь даже и фельдшеру казалось временами, что зиме не будет и конца,
и эта мысль оковывала ужасом его трезвый, чуждый всякой мечтательности,
поповский ум. Он становился все раздражительнее и часто говорил грубости
земскому доктору, когда тот наезжал на • фельдшерский пункт.
-- У меня не тысяча рук, а две, -- бурчал он глухим басом, тряся
волосами и выбрасывая вперед руку с растопыренными пальцами.-- А если вам
моя физиономия не нравится, так так и заявите в управе. Я не илот вам дался.
Часто, оставаясь один, он быстро ходил по комнате и воображал себе свою
бешеную ссору с доктором. Иногда он давал ему пощечину, иногда стрелял в
него. При этом он бледнел от волнения, и губы у него белели, сохли, холодели
и дергались.
Перевалило за февраль. Дни стали длиннее, но зима держалась еще крепче.
Фельдшер и учитель тяготились друг другом. Все было изучено друг в
друге и все надоело до тошноты: жесты, тон голоса, привычные словечки.
Маленькие стеснительные недостатки возбуждали дрожь ненависти, той острой,
мелочной, безумной ненависти, которую люди чувствуют друг к другу во время
продол-
248
жительного и невольного заключения вдвоем и которая так часто бывает в
браке. Разговоры всегда оканчивались взаимной обидой.
По старой привычке, они иногда спорили, -- спорили подолгу, стараясь
оскорбить друг друга: фельдшер -- грубостями, учитель -- тонкими,
смиренными, незаметными уколами самолюбию, и, сами сознавая противную
сторону этих споров, они все-таки въедались в них и не могли их прекратить.
Волки, которые теперь *от голода совсем обнаглели и забегали в деревню
даже днем, вероятно, с любопытством и со злобой следили издали в длинные
лютые вечера, как в освещенном окне на краю деревни рисовалась нагнувшаяся
над столом человеческая фигура и как другая фигура, тонкая и длинная, быстро
шныряла по комнате, то пропадая в темных углах, то показываясь* в освещенном
пространс
Никогда. Я уж, брат, женщин знаю достоканально, ничего- не скажут без цели.
Липочка этим дала тебе намек, если ты хочешь знать.
Учитель блаженно улыбался.
-- Перестань, Сергей Фирсыч... Какой там намек...
-- Очень простой. Хочу быть у вашего сердца -- вот какой намек. Честное
слово, она премилая. Свежа, как роза. И какой цвет лица!
-- Чудный, чудный... У твоей Сашеньки тоже ведь цвет лица...
Но прошли две недели, и как-то само собой сделалось, что эти пряные
разговоры стали реже и короче,
247
а там и совсем прекратились. Зима,, подобно смерти, все сглаживает и
уравнивает. К концу января оба -- и фельдшер и учитель -- испытывали чувство
стыда и отвращения, если один из них случайно заговаривал о Шилове. Прежняя
добродушная услужливость в воспоминаниях и маленькая невинная сладкая ложь
теперь казались им издали невыносимо противными.
А бесконечная, упорная, неодолимая зима все длилась и длилась.
Держались жестокие морозы, сверкали ледяные капли на голых деревьях,
носились по полям крутящиеся снежные вьюны, по ночам громко ухали, оседая,
сугробы, красные кровавые зори подолгу рдели на небе, и тогда дым из труб
выходил кверху к зеленому небу прямыми страшными столбами; падал снег
крупными, тихими, безнадежными хлопьями, падал целые дни и целые ночи, и
ветви сосен гнулись от тяжести белых шапок.
Теперь даже и фельдшеру казалось временами, что зиме не будет и конца,
и эта мысль оковывала ужасом его трезвый, чуждый всякой мечтательности,
поповский ум. Он становился все раздражительнее и часто говорил грубости
земскому доктору, когда тот наезжал на • фельдшерский пункт.
-- У меня не тысяча рук, а две, -- бурчал он глухим басом, тряся
волосами и выбрасывая вперед руку с растопыренными пальцами.-- А если вам
моя физиономия не нравится, так так и заявите в управе. Я не илот вам дался.
Часто, оставаясь один, он быстро ходил по комнате и воображал себе свою
бешеную ссору с доктором. Иногда он давал ему пощечину, иногда стрелял в
него. При этом он бледнел от волнения, и губы у него белели, сохли, холодели
и дергались.
Перевалило за февраль. Дни стали длиннее, но зима держалась еще крепче.
Фельдшер и учитель тяготились друг другом. Все было изучено друг в
друге и все надоело до тошноты: жесты, тон голоса, привычные словечки.
Маленькие стеснительные недостатки возбуждали дрожь ненависти, той острой,
мелочной, безумной ненависти, которую люди чувствуют друг к другу во время
продол-
248
жительного и невольного заключения вдвоем и которая так часто бывает в
браке. Разговоры всегда оканчивались взаимной обидой.
По старой привычке, они иногда спорили, -- спорили подолгу, стараясь
оскорбить друг друга: фельдшер -- грубостями, учитель -- тонкими,
смиренными, незаметными уколами самолюбию, и, сами сознавая противную
сторону этих споров, они все-таки въедались в них и не могли их прекратить.
Волки, которые теперь *от голода совсем обнаглели и забегали в деревню
даже днем, вероятно, с любопытством и со злобой следили издали в длинные
лютые вечера, как в освещенном окне на краю деревни рисовалась нагнувшаяся
над столом человеческая фигура и как другая фигура, тонкая и длинная, быстро
шныряла по комнате, то пропадая в темных углах, то показываясь* в освещенном
пространс