репок, играл, как шампанское, и весело" и холодно сушил во
рту, немного пьянил и в то же время освежал.
-- Вот как это было, -- говорил Турченко, расхаживая в заячьей курточке
по своему кабинету, увешанному картинами с изображением тигров. -- Я
студентом приехал на каникулы в самую глушь Тверской губернии к своему
двоюродному брату Николаю -- к Коке,--так мы его называли. Он был когда-то
блестящим молодым человеком, с лицейским образова-
647
нием, с большими связями и великолепной карьерой впереди, и прекрасно
танцевал на настоящих светских балах, обожал актрис из французской оперетки
и новодеревенских цыганок, пил шампанское, по его словам, как крокодил, и
был душой общества. Но в один миг, буквально вмиг, все Кокино благополучие
рухнуло. Однажды утром он проснулся и с ужасом убедился в том, что всю
правую сторону его тела разбил паралич. Из самолюбия и из гордости он обрек
себя на добровольное изгнание и поселился в деревне.
Но он вовсе не утратил ясности и бодрости духа и с легкой иронией
называл себя велосипедистом, потому что принужден --был передвигаться, сидя
в трехколесном кресле, которое сзади катил его слуга Яков. Он много ел и
пил, много спал, писал на пишущей машинке пресмешные нецензурные письма в
стихах и часто менял деревенских любовниц, которым давал громкие имена
королевских фавориток, вроде Ла-Вальер, Монтеспан и Помпадур.
Однажды, заряжая или разряжая браунинг, с которым Кока никогда не
расставался, он прострелил своему Якову ногу. По счастию, пуля попала очень
удачно, пройдя сквозь мякоть ляжки и пробив, кроме того, две двери навылет.
Это событие почему-то тесно сдружило барина и слугу. Они положительно не
могли жить друг без друга, хотя и ссорились нередко: Кока, рассердясь, тыкал
метко Якову в живот костылем, а Яков тогда сбегал на несколько часов из дому
и не являлся на зов, оставляя Коку в беспомощном состоянии.
Яков был в душе прекрасный охотник: неутоми-Ъый, несмотря на свою
хромоту, с хорошей памятью местности, с большим знанием тех неуловимых
причин, по которым угадываешь качество и количество дичи. Мы с ним часто
ходили на простую мужицкую, очень трудную охоту, то есть без собаки, а с
подкраду, требующую большого внимания и терпения. Надо сказать, что Кока
неохотно отпускал со мною Якова, -- без него он был, как без своих
единственных руки и ноги. Поэтому, чтобы выпросить Якова, приходилось
прибегать к хитростям. Ничто так не располагало Коку,
643
к великодушию, как расспросы о его прежней веселой жизни, когда он
считался львом гостиных и милым завсегдатаем шикарных ресторанов.
И так однажды, заведя эту Кокину шарманку и нальстив ему без всякой
меры, я умудрился похитить Якова на целую неделю. Пошли мы с ним в дальнюю
деревушку Бурцеве, где у Коки были лесные участки и славные болотца.
Бурцевский мужик Иван, он же и Кокин лесник, говорил, что на Высоком, в
Раменье и на Блинове развелось столько глухарей, тетерок, рябчиков, бекасов,
дупелей и уток, что просто видимо-невидимо. "Хоть палкой бей, хоть шапкой
накрывай".
Мы долго собирались, поздно вышли и пришли Б Бурцеве к вечерней заре.
Ивана не было, он, оказывается, ушел к свояку в Окунево, где праздновали
престол. Приняла нас его жена Авдотья, худая пучеглазая баба, похожая лицом
на рыбу, и такая веснушчатая, что
рту, немного пьянил и в то же время освежал.
-- Вот как это было, -- говорил Турченко, расхаживая в заячьей курточке
по своему кабинету, увешанному картинами с изображением тигров. -- Я
студентом приехал на каникулы в самую глушь Тверской губернии к своему
двоюродному брату Николаю -- к Коке,--так мы его называли. Он был когда-то
блестящим молодым человеком, с лицейским образова-
647
нием, с большими связями и великолепной карьерой впереди, и прекрасно
танцевал на настоящих светских балах, обожал актрис из французской оперетки
и новодеревенских цыганок, пил шампанское, по его словам, как крокодил, и
был душой общества. Но в один миг, буквально вмиг, все Кокино благополучие
рухнуло. Однажды утром он проснулся и с ужасом убедился в том, что всю
правую сторону его тела разбил паралич. Из самолюбия и из гордости он обрек
себя на добровольное изгнание и поселился в деревне.
Но он вовсе не утратил ясности и бодрости духа и с легкой иронией
называл себя велосипедистом, потому что принужден --был передвигаться, сидя
в трехколесном кресле, которое сзади катил его слуга Яков. Он много ел и
пил, много спал, писал на пишущей машинке пресмешные нецензурные письма в
стихах и часто менял деревенских любовниц, которым давал громкие имена
королевских фавориток, вроде Ла-Вальер, Монтеспан и Помпадур.
Однажды, заряжая или разряжая браунинг, с которым Кока никогда не
расставался, он прострелил своему Якову ногу. По счастию, пуля попала очень
удачно, пройдя сквозь мякоть ляжки и пробив, кроме того, две двери навылет.
Это событие почему-то тесно сдружило барина и слугу. Они положительно не
могли жить друг без друга, хотя и ссорились нередко: Кока, рассердясь, тыкал
метко Якову в живот костылем, а Яков тогда сбегал на несколько часов из дому
и не являлся на зов, оставляя Коку в беспомощном состоянии.
Яков был в душе прекрасный охотник: неутоми-Ъый, несмотря на свою
хромоту, с хорошей памятью местности, с большим знанием тех неуловимых
причин, по которым угадываешь качество и количество дичи. Мы с ним часто
ходили на простую мужицкую, очень трудную охоту, то есть без собаки, а с
подкраду, требующую большого внимания и терпения. Надо сказать, что Кока
неохотно отпускал со мною Якова, -- без него он был, как без своих
единственных руки и ноги. Поэтому, чтобы выпросить Якова, приходилось
прибегать к хитростям. Ничто так не располагало Коку,
643
к великодушию, как расспросы о его прежней веселой жизни, когда он
считался львом гостиных и милым завсегдатаем шикарных ресторанов.
И так однажды, заведя эту Кокину шарманку и нальстив ему без всякой
меры, я умудрился похитить Якова на целую неделю. Пошли мы с ним в дальнюю
деревушку Бурцеве, где у Коки были лесные участки и славные болотца.
Бурцевский мужик Иван, он же и Кокин лесник, говорил, что на Высоком, в
Раменье и на Блинове развелось столько глухарей, тетерок, рябчиков, бекасов,
дупелей и уток, что просто видимо-невидимо. "Хоть палкой бей, хоть шапкой
накрывай".
Мы долго собирались, поздно вышли и пришли Б Бурцеве к вечерней заре.
Ивана не было, он, оказывается, ушел к свояку в Окунево, где праздновали
престол. Приняла нас его жена Авдотья, худая пучеглазая баба, похожая лицом
на рыбу, и такая веснушчатая, что