лой полосе зари. Мы с Яковом почти
одновременно выстрелили, не целясь, раз за разом из обоих стволов и,
конечно, промахнулись. А телега уже мчалась от нас, прыгая и кося боками на
ухабах. Напрасно мы бежали за ней, крича старику остановиться. Он без шапки,
стоя на-
652
хлестызал кнутом лошаденку, длинный, тощий, несуразный, и, со страхом
оборачиваясь назад, кричал что-то злым шамкающим голосом.
Опять мы остались одни. Я предложил было не оставлять дороги, но Яков
убедил меня в том, что до, • Бурцева два шага, а что стариковская дорога
ведет в Ченцово, до которого еще добрых пятнадцать верст, -- и я согласился
с ним. И опять мы полезли в черное, сырое болото. Сходя с дороги, я
обернулся назад. Красной полосы уже не было на небе, точно ее задернули
занавесом; и мне вдруг сделалось грустно и тоскливо. Не стало больше видно
ничего: ни туч, ни кустарника, ни Якова, шедшего со мною рядом, -- была одна
мокрая, густая тьма. Сверкнула первая молния -- наверху загрохотало и
оборвалось сухим треском, за ней другая, третья. Потом пошло и пошло без
перерыва. •
Это была одна из тех ужасных гроз, которые разражаются иногда над
большими низменностями. Небо не вспыхивало от молний, а точно все сияло их
трепетным голубым, синим и. ярко-белым блеском. И гром не смолкал ни на
мгновение. Казалось, что там наверху идет какая-то бесовская игра в кегли
высотою до неба. С глухим рокотом катились там неимоверной величины шары,
все ближе, все громче, и вдруг -- тррах-та-та-трах -- падали разом
исполинские кегли.
И вот я увидал черную молнию. Я видел, как от молнии колыхало на
востоке небо, не потухая, а все время то развертываясь, то сжимаясь, и вдруг
на этом колеблющемся огнями голубом небе я с необычайной ясностью увидел
мгновенную и ослепительно черную молнию. И тотчас же вместе с ней страшный
удар грома точно разорвал пополам небо и землю и бросил меня вниз, на кочки.
Очнувшись, я услышал сзади себя дрожащий, слабый голос Якова.
-- Барин, что же это, господи... Погибнем, царица небесная... Молния...
черная... господи, господи...
Я приказал ему сурово, собрав всю последнюю силу воли:
-- Вставай. Идем. Не ночевать же здесь. О, что это была за ужасная
ночь! Эти черные молнии наводили на меня необъяснимый животный страх.
С53
Я до сих пор не могу понять причины этого явления: была ли здесь ошибка
нашего зрения, напряженного беспрестанной игрой молнии по всему небу, имело
ли особое значение случайное расположение туч, или свойства этой проклятой
болотной котловины? Но иногда я чувствовал, что теряю с каждой секундой
разум и самообладание. Мне, помню, все хотелось закричать диким,
пронзительным голосом, по-заячьи. И я все шел вперед, лепеча богу, точно
перепуганный ребенок, несвязные, нелепые молитвы: "Миленький бог, добрый,
хороший бог, спаси меня, прости меня. Я никогда не буду". И тут же,
зацепившись за кочку, летел локтем в жидкую грязь и остервенело ругался
самыми скверными словами.
Вдруг я услышал невдалеке голос Якова, страшный, захлебывающийся голос,
от которого я задрожал:
-- Барин, утопаю... Спасите, Христа ради... Тону... А-а-а!..
Я кинулся к нему на слух и при непереносимом ослепительном свете черной
молнии увидел не его, а лишь его голову и туловище, торчащие из трясины.
Никогда не забуд
одновременно выстрелили, не целясь, раз за разом из обоих стволов и,
конечно, промахнулись. А телега уже мчалась от нас, прыгая и кося боками на
ухабах. Напрасно мы бежали за ней, крича старику остановиться. Он без шапки,
стоя на-
652
хлестызал кнутом лошаденку, длинный, тощий, несуразный, и, со страхом
оборачиваясь назад, кричал что-то злым шамкающим голосом.
Опять мы остались одни. Я предложил было не оставлять дороги, но Яков
убедил меня в том, что до, • Бурцева два шага, а что стариковская дорога
ведет в Ченцово, до которого еще добрых пятнадцать верст, -- и я согласился
с ним. И опять мы полезли в черное, сырое болото. Сходя с дороги, я
обернулся назад. Красной полосы уже не было на небе, точно ее задернули
занавесом; и мне вдруг сделалось грустно и тоскливо. Не стало больше видно
ничего: ни туч, ни кустарника, ни Якова, шедшего со мною рядом, -- была одна
мокрая, густая тьма. Сверкнула первая молния -- наверху загрохотало и
оборвалось сухим треском, за ней другая, третья. Потом пошло и пошло без
перерыва. •
Это была одна из тех ужасных гроз, которые разражаются иногда над
большими низменностями. Небо не вспыхивало от молний, а точно все сияло их
трепетным голубым, синим и. ярко-белым блеском. И гром не смолкал ни на
мгновение. Казалось, что там наверху идет какая-то бесовская игра в кегли
высотою до неба. С глухим рокотом катились там неимоверной величины шары,
все ближе, все громче, и вдруг -- тррах-та-та-трах -- падали разом
исполинские кегли.
И вот я увидал черную молнию. Я видел, как от молнии колыхало на
востоке небо, не потухая, а все время то развертываясь, то сжимаясь, и вдруг
на этом колеблющемся огнями голубом небе я с необычайной ясностью увидел
мгновенную и ослепительно черную молнию. И тотчас же вместе с ней страшный
удар грома точно разорвал пополам небо и землю и бросил меня вниз, на кочки.
Очнувшись, я услышал сзади себя дрожащий, слабый голос Якова.
-- Барин, что же это, господи... Погибнем, царица небесная... Молния...
черная... господи, господи...
Я приказал ему сурово, собрав всю последнюю силу воли:
-- Вставай. Идем. Не ночевать же здесь. О, что это была за ужасная
ночь! Эти черные молнии наводили на меня необъяснимый животный страх.
С53
Я до сих пор не могу понять причины этого явления: была ли здесь ошибка
нашего зрения, напряженного беспрестанной игрой молнии по всему небу, имело
ли особое значение случайное расположение туч, или свойства этой проклятой
болотной котловины? Но иногда я чувствовал, что теряю с каждой секундой
разум и самообладание. Мне, помню, все хотелось закричать диким,
пронзительным голосом, по-заячьи. И я все шел вперед, лепеча богу, точно
перепуганный ребенок, несвязные, нелепые молитвы: "Миленький бог, добрый,
хороший бог, спаси меня, прости меня. Я никогда не буду". И тут же,
зацепившись за кочку, летел локтем в жидкую грязь и остервенело ругался
самыми скверными словами.
Вдруг я услышал невдалеке голос Якова, страшный, захлебывающийся голос,
от которого я задрожал:
-- Барин, утопаю... Спасите, Христа ради... Тону... А-а-а!..
Я кинулся к нему на слух и при непереносимом ослепительном свете черной
молнии увидел не его, а лишь его голову и туловище, торчащие из трясины.
Никогда не забуд