ак..." Попугаи! И
главное, -- он, видите ли, этого и этого не понимает, и, стало быть, это уже
плохо и смешно. Так ведь он дифференциального исчисления не понимает --
значит, и оно чепуха? И Пушкина не понимали. И Чехова недавно не понимали.
Говорили о его "Степи": что за чушь -- овечьи мысли! Да разве овцы думают?
"Цветы улыбались мне в тишине, спросонок..." Ерунда! Разве цветы
когда-нибудь смеются! И нынче ведь тоже. "Я, говорит, сам так напишу..."
-- А насчет черной молнии? -- спросил я.
-- Да, да... "Где же это бывает черная молния?" Премилый человек этот
судья, но что он видел в своей жизни? Он -- школьный и кабинетный продукт...
А я вам скажу, что я сам, собственными глазами, видел черную молнию и даже
раз десять подряд. Это было страшно.
-- Вот как, -- молвил я недоверчиво. •
-- Именно так. Я с детства в лесу, на реке, в поле. Я видел и слышал
поразительные вещи, о которых не люблю рассказывать, потому что все равно не
поверят. Я, например, наблюдал не только любовные хороводы журавлей, где все
они пляшут и поют огромным кругом, а парочка танцует посредине, -- я видел
их суд над слабым перед осенним отлетом. Я мальчишкой-реалистом, живучи в
Полесье, видел град с большой мужской кулак величиною, гладкими ледышками,
но не круглой формы, а в виде как бы шляпки молодого белого гриба, и плоская
сторонка слоистая. В пять минут этот град разбил все окна в большом
помещичьем доме, оголил все тополи и липы в саду, а в поле убил насмерть
множество мелкого скота и двух подпадков. Глубокой зимою, в день ужасного
мессинского землетрясения, утром, я был с гончими у себя на Бильдине. И вот
часов в десять -- одиннадцать на совершенно безоблачном небе вдруг расцвела
радуга. Она обоими концами касалась горизонта, была необыкновенно ярка и
имела в ширину
646
градусов сорок пять, а в высоту двадцать -- двадцать пять. Под ней,
такой же яркой, изгибалась другая радуга, но несколько слабее цветом, а
дальше третья, четвертая, пятая, и все бледнее и бледнее -- какой-то
сказочный семицветный коридор. Это продолжалось минут пятнадцать. Потом
радуги растаяли, набежали мгновенно бог знает откуда тучи и повалил сплошной
снежище.
Я видел лесные пожары. Я видел, как ураган валил пятисаженный сухостой.
Да, я был тогда в лесу с объездчиком, лесниками и рабочими, и на моих глазах
сотни громадных деревьев валились, как спички. Тогда объездчик Нелидкин стал
на колени и снял шапку. И1 все сделали то же самое. И я. Он читал "Отче
наш", и мы крестились, но мы не слышали его голоса из-за треска падающих
деревьев и ломающихся сучьев. Вот, что я видел в своей жизни. Но также я
видел и черную молнию, и это было ужаснее всего. Постойте, -- перебил
Турченко себя, -- мы у моего дома. Зайдем ко мне. Михеевна будет ругаться,
но ничего. Я вас за это угощу третьегодняшним квасом. Сегодня,
благосло-вясь, почнем.
Михеевна, старая суровая служанка лесничего, и его чудный яблочный квас
были известны всему городу. Старуха приняла нас строго и долго ворчала,
бродя со свечой по комнатам и лазая по шкафам: "Непуте-- вые, полуночники,
мало им дня, по ночам бродят, добрым людям спать не дают". Но квас был выше
всех похвал. Он бродил долго сначала в дубовой бочке на хмеле и на дрожжах,
с изюмом, коньяком и каким-то ликером, потом отстаивался три года в бутылках
и теперь был к
главное, -- он, видите ли, этого и этого не понимает, и, стало быть, это уже
плохо и смешно. Так ведь он дифференциального исчисления не понимает --
значит, и оно чепуха? И Пушкина не понимали. И Чехова недавно не понимали.
Говорили о его "Степи": что за чушь -- овечьи мысли! Да разве овцы думают?
"Цветы улыбались мне в тишине, спросонок..." Ерунда! Разве цветы
когда-нибудь смеются! И нынче ведь тоже. "Я, говорит, сам так напишу..."
-- А насчет черной молнии? -- спросил я.
-- Да, да... "Где же это бывает черная молния?" Премилый человек этот
судья, но что он видел в своей жизни? Он -- школьный и кабинетный продукт...
А я вам скажу, что я сам, собственными глазами, видел черную молнию и даже
раз десять подряд. Это было страшно.
-- Вот как, -- молвил я недоверчиво. •
-- Именно так. Я с детства в лесу, на реке, в поле. Я видел и слышал
поразительные вещи, о которых не люблю рассказывать, потому что все равно не
поверят. Я, например, наблюдал не только любовные хороводы журавлей, где все
они пляшут и поют огромным кругом, а парочка танцует посредине, -- я видел
их суд над слабым перед осенним отлетом. Я мальчишкой-реалистом, живучи в
Полесье, видел град с большой мужской кулак величиною, гладкими ледышками,
но не круглой формы, а в виде как бы шляпки молодого белого гриба, и плоская
сторонка слоистая. В пять минут этот град разбил все окна в большом
помещичьем доме, оголил все тополи и липы в саду, а в поле убил насмерть
множество мелкого скота и двух подпадков. Глубокой зимою, в день ужасного
мессинского землетрясения, утром, я был с гончими у себя на Бильдине. И вот
часов в десять -- одиннадцать на совершенно безоблачном небе вдруг расцвела
радуга. Она обоими концами касалась горизонта, была необыкновенно ярка и
имела в ширину
646
градусов сорок пять, а в высоту двадцать -- двадцать пять. Под ней,
такой же яркой, изгибалась другая радуга, но несколько слабее цветом, а
дальше третья, четвертая, пятая, и все бледнее и бледнее -- какой-то
сказочный семицветный коридор. Это продолжалось минут пятнадцать. Потом
радуги растаяли, набежали мгновенно бог знает откуда тучи и повалил сплошной
снежище.
Я видел лесные пожары. Я видел, как ураган валил пятисаженный сухостой.
Да, я был тогда в лесу с объездчиком, лесниками и рабочими, и на моих глазах
сотни громадных деревьев валились, как спички. Тогда объездчик Нелидкин стал
на колени и снял шапку. И1 все сделали то же самое. И я. Он читал "Отче
наш", и мы крестились, но мы не слышали его голоса из-за треска падающих
деревьев и ломающихся сучьев. Вот, что я видел в своей жизни. Но также я
видел и черную молнию, и это было ужаснее всего. Постойте, -- перебил
Турченко себя, -- мы у моего дома. Зайдем ко мне. Михеевна будет ругаться,
но ничего. Я вас за это угощу третьегодняшним квасом. Сегодня,
благосло-вясь, почнем.
Михеевна, старая суровая служанка лесничего, и его чудный яблочный квас
были известны всему городу. Старуха приняла нас строго и долго ворчала,
бродя со свечой по комнатам и лазая по шкафам: "Непуте-- вые, полуночники,
мало им дня, по ночам бродят, добрым людям спать не дают". Но квас был выше
всех похвал. Он бродил долго сначала в дубовой бочке на хмеле и на дрожжах,
с изюмом, коньяком и каким-то ликером, потом отстаивался три года в бутылках
и теперь был к