ам, возвы-.
610,,
шались только его голова и половина груди, а концы его пышной
раздвоенной бороды нередко окунались в соус. Пережевывая кусок зайца в
сметанном соусе, он говорил с вескими паузами, как человек, привыкший к
общему вниманию, и убедительно подчеркивал слова движениями вилки, зажатой в
кулак:
-- Не понимаю теперешних писателей... Извините. Хочу понять и не
могу... отказываюсь. Либо балаган, либо порнография... Какое-то
издевательство над публикой... Ты, мол, заплати мне рубль-целковый своих
кровных денег, а я за это тебе покажу срамную ерунду.
-- Ужас, ужас, что пишут! -- простонала, схватившись за виски, жена
акцизного надзирателя, уездная Мессалина, не обходившая вниманием даже своих
кучеров.-- Я всегда мою руки с одеколоном после их книг. И подумать, что
такая литература попадает в руки нашим детям!
• -- Совершенно верно! -- воскликнул судья и утонул бакенбардами в
красной капусте. -- А главное, при чем здесь творчество? вдохновение? ну,
этот, как его... полет мысли.? Так седь и я напишу... так каждый из нас
напишет... так мой письмоводитель настряпает, на что уж идиот
совершеннейший. Возьми перетасуй всех ближних и дальних родственников, как
колоду карт, и выбрасывай попарно. Брат влюбляется в сестру, внук соблазняет
собственного дедушку... Или вдруг безумная любовь к ангорской кошке, или к
дворникову сапогу... Ерунда и чепуха!
-- А все это революция паршивая виновата, -- сказал земский начальник,
человек с необыкновенно узким лбом и длинным лицом, которого за наружность
еще в • полку прозвали кобылячьей головой. -- Студенты учиться не хотят,
рабочие бунтуют, повсеместно разврат. Брак не признают. "Любовь должна быть
свободна". Вот вам и свободная любовь.
-- А главное -- жиды! -- прохрипел с трудом седоусый, задыхающийся от
астмы, помещик Дудукин. •
: -- И масоны, -- добавил твердо исправник,, выслужившийся из
городовых, миролюбивый взяточник, иг-: рок и хлебосол,--собственноручно
подававший губерна* тору калоши при. его.проезде. ... ...•••'
64Ь
-- Масоны не знаю, а жиды знаю, -- сердито уперся Дудукин. -- У них
кагал. У них: один пролез -- другого потащил. Непременно подписываются
русскими фамилиями, и нарочно про Россию мерзости пишут, чтобы дескри...
дескри... дескрити... ну, как его!., словом, чтобы замарать честь русского
народа.
А судья продолжал долбить свое, разводя руками с зажатыми в них вилкой
и ножом и опрокидывая бородой рюмку:
-- Не понимаю и не понимаю. Выверты какие-то... Вдруг ни с того ни с
сего "О, закрой свои бледные ноги". Это что же такое, я вас спрашиваю? Что
сей сон значит? Ну, хорошо, и я возьму и напишу: "Ах, спрячь твой красный
нос!" и точка. И все. Чем же хуже, я вас спрашиваю?
-- . Или еще: в небеса запустил ананасом, -- поддержал кто-то.
-- Да-с, именно ананасом, -- рассердился судья. -- А вот я на днях
прочитал у самого ихнего модного: "Летает буревестник, черной молнии
подобный". Как? Почему? Где же это, позвольте спросить, бывает черная
молния? Кто из нас видел молнию черного цвета?, Чушь!
Я заметил, что при последних словах Гурченко быстро поднял голову. Я
оглянулся на него. Его лицо осветилось странной улыбкой -- иронической и
вызывающей. Казалось, что он хочет что-то возразить. Но он пр
610,,
шались только его голова и половина груди, а концы его пышной
раздвоенной бороды нередко окунались в соус. Пережевывая кусок зайца в
сметанном соусе, он говорил с вескими паузами, как человек, привыкший к
общему вниманию, и убедительно подчеркивал слова движениями вилки, зажатой в
кулак:
-- Не понимаю теперешних писателей... Извините. Хочу понять и не
могу... отказываюсь. Либо балаган, либо порнография... Какое-то
издевательство над публикой... Ты, мол, заплати мне рубль-целковый своих
кровных денег, а я за это тебе покажу срамную ерунду.
-- Ужас, ужас, что пишут! -- простонала, схватившись за виски, жена
акцизного надзирателя, уездная Мессалина, не обходившая вниманием даже своих
кучеров.-- Я всегда мою руки с одеколоном после их книг. И подумать, что
такая литература попадает в руки нашим детям!
• -- Совершенно верно! -- воскликнул судья и утонул бакенбардами в
красной капусте. -- А главное, при чем здесь творчество? вдохновение? ну,
этот, как его... полет мысли.? Так седь и я напишу... так каждый из нас
напишет... так мой письмоводитель настряпает, на что уж идиот
совершеннейший. Возьми перетасуй всех ближних и дальних родственников, как
колоду карт, и выбрасывай попарно. Брат влюбляется в сестру, внук соблазняет
собственного дедушку... Или вдруг безумная любовь к ангорской кошке, или к
дворникову сапогу... Ерунда и чепуха!
-- А все это революция паршивая виновата, -- сказал земский начальник,
человек с необыкновенно узким лбом и длинным лицом, которого за наружность
еще в • полку прозвали кобылячьей головой. -- Студенты учиться не хотят,
рабочие бунтуют, повсеместно разврат. Брак не признают. "Любовь должна быть
свободна". Вот вам и свободная любовь.
-- А главное -- жиды! -- прохрипел с трудом седоусый, задыхающийся от
астмы, помещик Дудукин. •
: -- И масоны, -- добавил твердо исправник,, выслужившийся из
городовых, миролюбивый взяточник, иг-: рок и хлебосол,--собственноручно
подававший губерна* тору калоши при. его.проезде. ... ...•••'
64Ь
-- Масоны не знаю, а жиды знаю, -- сердито уперся Дудукин. -- У них
кагал. У них: один пролез -- другого потащил. Непременно подписываются
русскими фамилиями, и нарочно про Россию мерзости пишут, чтобы дескри...
дескри... дескрити... ну, как его!., словом, чтобы замарать честь русского
народа.
А судья продолжал долбить свое, разводя руками с зажатыми в них вилкой
и ножом и опрокидывая бородой рюмку:
-- Не понимаю и не понимаю. Выверты какие-то... Вдруг ни с того ни с
сего "О, закрой свои бледные ноги". Это что же такое, я вас спрашиваю? Что
сей сон значит? Ну, хорошо, и я возьму и напишу: "Ах, спрячь твой красный
нос!" и точка. И все. Чем же хуже, я вас спрашиваю?
-- . Или еще: в небеса запустил ананасом, -- поддержал кто-то.
-- Да-с, именно ананасом, -- рассердился судья. -- А вот я на днях
прочитал у самого ихнего модного: "Летает буревестник, черной молнии
подобный". Как? Почему? Где же это, позвольте спросить, бывает черная
молния? Кто из нас видел молнию черного цвета?, Чушь!
Я заметил, что при последних словах Гурченко быстро поднял голову. Я
оглянулся на него. Его лицо осветилось странной улыбкой -- иронической и
вызывающей. Казалось, что он хочет что-то возразить. Но он пр