орою
осторожностью.
-- Подождите, -- воскликнул с внезапной горячностью мистер Найдстон. --
Вы молоды. Я старше вас лет на двадцать пять -- тридцать. Вы уже многим
великим завоеваниям человеческого гения совершенно не удивляетесь. Но если
бы мне в ваши годы кто-нибудь предсказал, что я сам буду заниматься по
вечерам при свете невидимого электричества, текущего по проволоке, или что я
буду разговаривать с моим знакомым за восемьдесят миль расстояния, что я
увижу на полотне экрана двигающиеся, смеющиеся, нарисованные образы людей,
что можно телеграфировать без проволоки, и так далее и так далее, -- то я бы
поставил свою честь, свободу, карьеру против одной пинты плохого лондонского
пива за то, что со мной говорит сумасшедший.
-- Значит, дело заключается в каком-нибудь новейшем изобретении или
величайшем открытии?
-- Если хотите, -- да. Но, прошу вас, не глядите на меня с недоверием
или подозрением. Ну, что вы сказали бы, например, если бы к вашей молодой
энергии, силе и знаниям обратился великий ученый, который, положим, работает
над проблемой -- из простых элементов, входящих в воздух, составить вкусное,
питательное и съедобное, почти бесплатное вещество? Если бы вам предложили
работать ради будущего устроения и укра-
568
шения земли? Посвятить свое творчество и душевную мощь счастию будущих
поколений? Что вы сказали бы? Да вот вам живой пример. Поглядите в окно.
Я невольно привстал, повинуясь его властному резкому жесту, и посмотрел
в мутные стекла. Там, на улицах, висел от неба до земли густой, как грязная
вата, черно-ржаво-серый туман. И в нем едва-едва намечались мутно-желтые
расплывчатые пятна фонарей. Это было в одиннадцать часов дня.
-- Да, да, поглядите, -- произнес мистер Найдстон, -- поглядите
внимательно. Теперь предположите, что гениальный самоотверженный человек
зовет вас на великое дело оздоровления и украшения земли. Он говорит вам,
что все, что есть на земле, зависит от ума, воли и рук человека. Он говорит,
что если бог в своем справедливом гневе отвернулся от человечества, то
человеческий необъятный ум сам придет себе на помощь. Этот человек скажет
вам, что туманы, болезни, крайности климатов, ветры, извержения вулканов --
все подвержено влиянию* и контролю человеческой воли, что, наконец, можно
сделать земной шар настоящим раем и продлить его существование на несколько
сотен тысяч лет. Что вы сказали бы этому человеку?
-- Но что, если тот, кто предлагает мне эту радужную мечту, сам
ошибается? Если я окажусь невольной игрушкой в руках мономана? Капризного
безумца?
Мистер Найдстон встал и, протягивая мне руку в знак прощания, сказал
твердо:.
-- Нет. На борту парохода, месяца через два-три (если, понятно, мы
сговоримся), я скажу вам имя этого ученого и смысл его великой задачи, и вы
снимете вашу шляпу в знак величайшего благоговения пред человеком и идеей.
Но я, к сожалению, профан, мистер Диббль. Я только стряпчий -- хранитель и
представитель чужих интересов.
После этого приема я почти не сомневался в том, что судьбе, наконец,
надоело мое неизменное созерцание ее непреклонной спины и что она решилась
показать мне свое таинственное лицо. Поэтому в тот. же
569
вечер я устроил на остаток моих скудных сбережений неслыханно роскошное
пиршество, которое состояло из вареного окорока, пунша, пломпудинга и
г
осторожностью.
-- Подождите, -- воскликнул с внезапной горячностью мистер Найдстон. --
Вы молоды. Я старше вас лет на двадцать пять -- тридцать. Вы уже многим
великим завоеваниям человеческого гения совершенно не удивляетесь. Но если
бы мне в ваши годы кто-нибудь предсказал, что я сам буду заниматься по
вечерам при свете невидимого электричества, текущего по проволоке, или что я
буду разговаривать с моим знакомым за восемьдесят миль расстояния, что я
увижу на полотне экрана двигающиеся, смеющиеся, нарисованные образы людей,
что можно телеграфировать без проволоки, и так далее и так далее, -- то я бы
поставил свою честь, свободу, карьеру против одной пинты плохого лондонского
пива за то, что со мной говорит сумасшедший.
-- Значит, дело заключается в каком-нибудь новейшем изобретении или
величайшем открытии?
-- Если хотите, -- да. Но, прошу вас, не глядите на меня с недоверием
или подозрением. Ну, что вы сказали бы, например, если бы к вашей молодой
энергии, силе и знаниям обратился великий ученый, который, положим, работает
над проблемой -- из простых элементов, входящих в воздух, составить вкусное,
питательное и съедобное, почти бесплатное вещество? Если бы вам предложили
работать ради будущего устроения и укра-
568
шения земли? Посвятить свое творчество и душевную мощь счастию будущих
поколений? Что вы сказали бы? Да вот вам живой пример. Поглядите в окно.
Я невольно привстал, повинуясь его властному резкому жесту, и посмотрел
в мутные стекла. Там, на улицах, висел от неба до земли густой, как грязная
вата, черно-ржаво-серый туман. И в нем едва-едва намечались мутно-желтые
расплывчатые пятна фонарей. Это было в одиннадцать часов дня.
-- Да, да, поглядите, -- произнес мистер Найдстон, -- поглядите
внимательно. Теперь предположите, что гениальный самоотверженный человек
зовет вас на великое дело оздоровления и украшения земли. Он говорит вам,
что все, что есть на земле, зависит от ума, воли и рук человека. Он говорит,
что если бог в своем справедливом гневе отвернулся от человечества, то
человеческий необъятный ум сам придет себе на помощь. Этот человек скажет
вам, что туманы, болезни, крайности климатов, ветры, извержения вулканов --
все подвержено влиянию* и контролю человеческой воли, что, наконец, можно
сделать земной шар настоящим раем и продлить его существование на несколько
сотен тысяч лет. Что вы сказали бы этому человеку?
-- Но что, если тот, кто предлагает мне эту радужную мечту, сам
ошибается? Если я окажусь невольной игрушкой в руках мономана? Капризного
безумца?
Мистер Найдстон встал и, протягивая мне руку в знак прощания, сказал
твердо:.
-- Нет. На борту парохода, месяца через два-три (если, понятно, мы
сговоримся), я скажу вам имя этого ученого и смысл его великой задачи, и вы
снимете вашу шляпу в знак величайшего благоговения пред человеком и идеей.
Но я, к сожалению, профан, мистер Диббль. Я только стряпчий -- хранитель и
представитель чужих интересов.
После этого приема я почти не сомневался в том, что судьбе, наконец,
надоело мое неизменное созерцание ее непреклонной спины и что она решилась
показать мне свое таинственное лицо. Поэтому в тот. же
569
вечер я устроил на остаток моих скудных сбережений неслыханно роскошное
пиршество, которое состояло из вареного окорока, пунша, пломпудинга и
г