деревянных, потемневших, засаленных и блестевших от времени скамьях, над
которыми, на высоте человеческих затылков, старые обои хранили грязную
широкую полосу. Боже мой, какой жалкий сброд, голодный, оборванный,
загнанный в конец нуждою, больной и забитый, собрался здесь, как на выставку
уродов. Невольно мое сердце защемило от жалости и оскорбленного самолюбия.
Землистые лица, косые и злобно-ревнивые, подозрительные взгляды исподлобья,
трясущиеся руки, лохмотья, запах нищеты, скверного табака и давнишнего
алкоголя. Иные из этих молодых джентльменов не достигли еще
семнадцатилетнего воз-
564
раста, а другим давно перевалило за пятьдесят. Один за другим они
бледными тенями проскальзывали в кабинет и возвращались оттуда с видом
утопленников, только что вытащенных из воды. Мне как-то болезненно стыдно
было сознавать себя бесконечно более здоровым и сильным, чем все они взятые
вместе.
Наконец дошла очередь до меня. Кто-то приотворил изнутри кабинетную
дверь и, невидимый за нею, крикнул отрывисто и брезгливо, кислым голосом:
-- Номер восемнадцатый и, слава аллаху, последний!
Я вошел в кабинет почти такой же запущенный, как и приемная, с тою
только разницей, что он украшался облупленной клеенчатой мебелью: двумя
стульями, диваном и двумя креслами, в которых сидели два пожилых господина,
по-видимому, одинакового, небольшого роста, но старший из них, в длинном
рабочем вестоне ', был худ, смугл, желтолиц и суров с виду, а другой, одетый
в новенький с шелковыми отворотами сюртук, наоборот, был румян, пухл,
голубоглаз и сидел, небрежно развалившись и положив нога на ногу.
Я назвал себя и сделал неглубокий, но довольно почтительный поклон.
Затем, видя, что мне не предлагают места, я сел было на диван.
-- Подождите, -- сказал смуглый. -- Сначала снимите ваш пиджак и жилет.
Вот доктор, он вас выслушает.
Я вспомнил тот пункт объявления, где говорилось о безукоризненном
здоровье, и молча скинул с себя верхнюю одежду. Румяный толстяк лениво
выпростался из кресла и, обняв меня, прилип ухом к моей груди.
-- Наконец-то хоть один в чистом белье, -- сказал он небрежно.
Он прослушал мои легкие и сердце, постучал пальцами по спине и грудной
клетке, потом посадил меня и проверил коленные рефлексы и, наконец, сказал
лениво:
-- Здоров, как живая рыба. Немного недоедал в последнее время. Это
пустяки, вопрос двух недель хо-рошего питания. Даже, к его счастью, я не
заметил у
1 Пиджаке (от франц. veston). --
565
пего никаких следов обычного у молодежи переутомле-* иия от спорта.
Словом, мистер Найдстон, я передаю вам джентльмена, как удачный, почти
совершенный образчик здоровой англосаксонской расы. Я думаю, что я вам более
не нужен?
-- Вы свободны, доктор, -- сказал стряпчий. -- Но вы, конечно,
позволите известить вас завтра утром, если мне понадобится ваша компетентная
помощь?
-- О мистер Найдстон, я всегда к вашим услугам.
Когда мы остались одни, стряпчий уселся против меня и внимательно
взглянул мне в переносицу. У него были маленькие зоркие глаза, цвета
кофейных зерен, и совсем желтые белки. Когда он глядел пристально, то
казалось, что из его крошечных синих зрачков время от времени выскакивают
тоненькие, острые, блестящие
ИГОЛОЧКИ.
-- Поговорим, -