е мог и не умел
пристроиться. Большей частью я приходил слишком поздно: место уже бывало
занято.
Во многих случаях мне почти сразу приходилось убеждаться, что --я вхожу
в соприкосновение с темной, подозрительной компанией. Еще чаще мне ничего не
платили за мой двух-, трехмесячный труд и выбрасывали на улицу, как котенка.
Нельзя сказать, чтобы я был особенно нерешителен, застенчив, ненаходчив или,
наоборот, обидчив, самолюбив и строптив. Нет, просто обстоятельства жизни
складывались против меня.
Но я был прежде всего англичанином и уважал себя, как джентльмена,
представителя величайшей нации в мире. Мысль о самоубийстве в этот ужасный
период жизни никогда не приходила мне в голову. Я боролся против
несправедливости рока с холодным, трезвым упорством и с твердой верой в то,
что никогда, никогда англичанин не будет рабом. И судьба, наконец, сдалась
перед моим англосаксонским мужеством.
561
Я жил тогда в самом грязнейшем из грязных переулков Бетналь Грина, в
забытом богом Ист Энде и ютился за ситцевой перегородкой у портового
рабочего, носильщика угля. За квартиру я платил ему четыре
19 А, Куприн, т. 4
шиллинга в месяц и, кроме того, должен был помогать стряпать его жене,
учить читать и писать трех его старших детей, а также мыть кухню и черную
лестницу. Хозяева всегда радушно приглашали меня обедать, но я не решался
обременять их нищенский бюджет. Я обедал напротив, в мрачном подвале, и, бог
ведает, сколько кошачьих, собачьих и конских существований лежат невольно на
моей мрачной совести. Но за эту естественную деликатность мастер Джон
Джонсон, мой хозяин, платил мне большим вниманием: когда в доках Ист Энда
случалось много работы и не хватало рук, а цена на них поднималась страшно
высоко, он всегда умудрялся устраивать меня на не особенно тяжелую разгрузку
или нагрузку, где я шутя мог зарабатывать восемь -- десять шиллингов в
сутки. Жаль только, что этот прекрасный добрый и религиозный человек по
субботам аккуратно напивался, как язычник, и имел в эти дни большую
склонность к боксу.
Кроме обязательных кухонных занятий и случайной работы в порту, я
перепробовал множество смешных, тяжелых и оригинальных профессий. Помогал
стричь пуделей и обрезать хвосты фокстерьерам, торговал в колбасной лавке во
время отсутствия ее владельца, приводил в порядок запущенные библиотеки,
считал выручку в скаковых кассах, давал урывками уроки математики,
психологии, фехтования, богословия и даже танцев, переписывал скучнейшие
доклады и идиотские повести, нанимался смотреть за извозчичьими лошадьми,
пока кучера ели в трактире ветчину и пили пиво; иногда, одетый в униформу,
скатывал ковры в цирке и выравнивал граблями тырсу манежа во время
антрактов, служил сандвичем, а иногда выступал на состязаниях в боксе, в
разряде среднего веса, переводил с немецкого языка на английский и,
наоборот, писал надгробные эпитафии, и мало ли чего я еще не делал! По
совести говоря, благодаря моей неистощимой энергии и умеренности я не
особенно нуждался. У меня был желудок, как у верблюда, сто пятьдесят
английских фунтов весу без одежды, здоровые кулаки, крепкий сон и большая
бодрость духа. Я так приспособился к бедности и к необходимым лишениям, что
мог не только
562
посылать время от времени кое-какие гроши моей младше
пристроиться. Большей частью я приходил слишком поздно: место уже бывало
занято.
Во многих случаях мне почти сразу приходилось убеждаться, что --я вхожу
в соприкосновение с темной, подозрительной компанией. Еще чаще мне ничего не
платили за мой двух-, трехмесячный труд и выбрасывали на улицу, как котенка.
Нельзя сказать, чтобы я был особенно нерешителен, застенчив, ненаходчив или,
наоборот, обидчив, самолюбив и строптив. Нет, просто обстоятельства жизни
складывались против меня.
Но я был прежде всего англичанином и уважал себя, как джентльмена,
представителя величайшей нации в мире. Мысль о самоубийстве в этот ужасный
период жизни никогда не приходила мне в голову. Я боролся против
несправедливости рока с холодным, трезвым упорством и с твердой верой в то,
что никогда, никогда англичанин не будет рабом. И судьба, наконец, сдалась
перед моим англосаксонским мужеством.
561
Я жил тогда в самом грязнейшем из грязных переулков Бетналь Грина, в
забытом богом Ист Энде и ютился за ситцевой перегородкой у портового
рабочего, носильщика угля. За квартиру я платил ему четыре
19 А, Куприн, т. 4
шиллинга в месяц и, кроме того, должен был помогать стряпать его жене,
учить читать и писать трех его старших детей, а также мыть кухню и черную
лестницу. Хозяева всегда радушно приглашали меня обедать, но я не решался
обременять их нищенский бюджет. Я обедал напротив, в мрачном подвале, и, бог
ведает, сколько кошачьих, собачьих и конских существований лежат невольно на
моей мрачной совести. Но за эту естественную деликатность мастер Джон
Джонсон, мой хозяин, платил мне большим вниманием: когда в доках Ист Энда
случалось много работы и не хватало рук, а цена на них поднималась страшно
высоко, он всегда умудрялся устраивать меня на не особенно тяжелую разгрузку
или нагрузку, где я шутя мог зарабатывать восемь -- десять шиллингов в
сутки. Жаль только, что этот прекрасный добрый и религиозный человек по
субботам аккуратно напивался, как язычник, и имел в эти дни большую
склонность к боксу.
Кроме обязательных кухонных занятий и случайной работы в порту, я
перепробовал множество смешных, тяжелых и оригинальных профессий. Помогал
стричь пуделей и обрезать хвосты фокстерьерам, торговал в колбасной лавке во
время отсутствия ее владельца, приводил в порядок запущенные библиотеки,
считал выручку в скаковых кассах, давал урывками уроки математики,
психологии, фехтования, богословия и даже танцев, переписывал скучнейшие
доклады и идиотские повести, нанимался смотреть за извозчичьими лошадьми,
пока кучера ели в трактире ветчину и пили пиво; иногда, одетый в униформу,
скатывал ковры в цирке и выравнивал граблями тырсу манежа во время
антрактов, служил сандвичем, а иногда выступал на состязаниях в боксе, в
разряде среднего веса, переводил с немецкого языка на английский и,
наоборот, писал надгробные эпитафии, и мало ли чего я еще не делал! По
совести говоря, благодаря моей неистощимой энергии и умеренности я не
особенно нуждался. У меня был желудок, как у верблюда, сто пятьдесят
английских фунтов весу без одежды, здоровые кулаки, крепкий сон и большая
бодрость духа. Я так приспособился к бедности и к необходимым лишениям, что
мог не только
562
посылать время от времени кое-какие гроши моей младше