ловные боли и то поражение зрения, которое называется в
простонародье "куриной слепотой", каждый раз своей фактической
неоспоримостью вновь заставляют меня верить в то, что я был на самом деле
свидетелем самых удивительных вещей в мире. Наконец вовсе уж не бред, и не
сон, и не заблуждение те четыреста фунтов стерлингов, что я получаю
аккуратно по три раза в год из конторы
559
"Э. Найдстон и сын", Реджент-стрит, 451. Это --пенсия, которую мне
великодушно оставил мой учитель и патрон, один из величайших людей во всей
человеческой истории, погибший при страшном крушении мексиканской шкуны
"Гонзалес".
Я окончил математический факультет по отделу физики и химии в
Королевском университете в тысяча... Вот, кстати, и опять новое и всегдашнее
напоминание о пережитых мною приключениях. Кроме того, что каким-то блоком
или цепью мне отхватило во время катастрофы пальцы левой руки, кроме
поражения зрительных нервов и прочего, я, .падая в море, получил, не знаю, в
какой момент и каким образом, жестокий удар в правую верхнюю часть темени.
Этот удар почти не оставил внешних следов, но странно отразился на моей
психике: именно на памяти. Я прекрасно припоминаю и восста-новляю
воображением слова, лица, местность, звуки и порядок событий, но для меня
навеки умерли все цифры и имена собственные, номера домов и телефонов и
историческая хронология; выпали бесследно все годы, месяцы и числа,
отмечающие этапы моей собственной жизни, улетучились все научные формулы,
хотя любую я могу очень легко вывести из простейших последовательным путем,
исчезли фамилии и имена всех, кого я знал и знаю, и это обстоятельство для
меня очень мучительно. К сожалению, я не вел тогда дневника, но две-три
уцелевшие записные книжки и кое-какие старые письма помогают мне до
известной степени ориентироваться.
Словом, я окончил курс и получил звание магистра физики за два, три,
четыре года, а может быть даже и за пять лет до начала XX столетия. Как раз
к этому времени разорился и умер муж моей старшей сестры Мод, фермер из
Норфолька, который нередко поддерживал меня во время моего студенчества
материально, а главное -- нравственно. Он твердо верил, что я останусь для
продолжения ученой карьеры при одном из английских университетов и со
временем воссияю яркой звездой просвещения, от которой падет луч славы и на
его
560
скромное семейство. Это был здоровый, крепкий весельчак, сильный, как
бык, не дурак выпить, спеть куплет и побоксировать, -- совсем молодчина в
духе доброй, старой, веселой Англии. Он умер от апоплексического удара,
ночью, объевшись за ужином четвертью берк-ширской баранины, которую он
заправил крепкой соей, бутылкой виски и двумя галлонами шотландского
светлого пива.
Его предсказания и пожелания не исполнились. Я не попал в комплект
будущих ученых. Еще больше: мне не посчастливилось даже достать место
преподавателя или тутора в каком-нибудь из лицеев или в средней школе: я
попал в какую-то заколдованную, неумолимую, свирепую, равнодушную,
длительную полосу неудачи. Ах, кто, кроме редких баловней судьбы, не знает и
не нес на своих плечах этого безрассудного, нелепого, слепого ожесточения
судьбы? Но меня она била чересчур упорно.
Ни на заводах, ни в технических конторах -- нигде я н
простонародье "куриной слепотой", каждый раз своей фактической
неоспоримостью вновь заставляют меня верить в то, что я был на самом деле
свидетелем самых удивительных вещей в мире. Наконец вовсе уж не бред, и не
сон, и не заблуждение те четыреста фунтов стерлингов, что я получаю
аккуратно по три раза в год из конторы
559
"Э. Найдстон и сын", Реджент-стрит, 451. Это --пенсия, которую мне
великодушно оставил мой учитель и патрон, один из величайших людей во всей
человеческой истории, погибший при страшном крушении мексиканской шкуны
"Гонзалес".
Я окончил математический факультет по отделу физики и химии в
Королевском университете в тысяча... Вот, кстати, и опять новое и всегдашнее
напоминание о пережитых мною приключениях. Кроме того, что каким-то блоком
или цепью мне отхватило во время катастрофы пальцы левой руки, кроме
поражения зрительных нервов и прочего, я, .падая в море, получил, не знаю, в
какой момент и каким образом, жестокий удар в правую верхнюю часть темени.
Этот удар почти не оставил внешних следов, но странно отразился на моей
психике: именно на памяти. Я прекрасно припоминаю и восста-новляю
воображением слова, лица, местность, звуки и порядок событий, но для меня
навеки умерли все цифры и имена собственные, номера домов и телефонов и
историческая хронология; выпали бесследно все годы, месяцы и числа,
отмечающие этапы моей собственной жизни, улетучились все научные формулы,
хотя любую я могу очень легко вывести из простейших последовательным путем,
исчезли фамилии и имена всех, кого я знал и знаю, и это обстоятельство для
меня очень мучительно. К сожалению, я не вел тогда дневника, но две-три
уцелевшие записные книжки и кое-какие старые письма помогают мне до
известной степени ориентироваться.
Словом, я окончил курс и получил звание магистра физики за два, три,
четыре года, а может быть даже и за пять лет до начала XX столетия. Как раз
к этому времени разорился и умер муж моей старшей сестры Мод, фермер из
Норфолька, который нередко поддерживал меня во время моего студенчества
материально, а главное -- нравственно. Он твердо верил, что я останусь для
продолжения ученой карьеры при одном из английских университетов и со
временем воссияю яркой звездой просвещения, от которой падет луч славы и на
его
560
скромное семейство. Это был здоровый, крепкий весельчак, сильный, как
бык, не дурак выпить, спеть куплет и побоксировать, -- совсем молодчина в
духе доброй, старой, веселой Англии. Он умер от апоплексического удара,
ночью, объевшись за ужином четвертью берк-ширской баранины, которую он
заправил крепкой соей, бутылкой виски и двумя галлонами шотландского
светлого пива.
Его предсказания и пожелания не исполнились. Я не попал в комплект
будущих ученых. Еще больше: мне не посчастливилось даже достать место
преподавателя или тутора в каком-нибудь из лицеев или в средней школе: я
попал в какую-то заколдованную, неумолимую, свирепую, равнодушную,
длительную полосу неудачи. Ах, кто, кроме редких баловней судьбы, не знает и
не нес на своих плечах этого безрассудного, нелепого, слепого ожесточения
судьбы? Но меня она била чересчур упорно.
Ни на заводах, ни в технических конторах -- нигде я н